Почему человек падает в обморок: психоаналитический взгляд на потерю сознания
Что происходит с человеком в тот момент, когда переживаемый им аффект становится больше его способности этот аффект психически переработать? Не подавить, не успокоить себя или рационализировать происходящее, а именно переработать — то есть каким-то образом удержать внутри, связать с представлениями, наделить смыслом и остаться при этом в контакте с происходящим. Одним из вариантов реакции на эту неспособность может быть потеря сознания. Однако не каждый обморок — это следствие аффекта, речь идет лишь о ситуации, где это не вызвано объективными психофизиологическими причинами.
Меня здесь интересует вопрос: почему иногда именно в определённой ситуации, рядом с определённым человеком или в момент появления определённой темы тело вдруг делает то, чего оно не делало минутой раньше? Как можно было бы понять эту ситуацию с психоаналитической точки зрения?
Младенцы, которые перестают плакать
Я вспоминаю в этой связи одну сцену, которую много лет назад увидел в центре детской хирургии. Там находились совсем маленькие дети, некоторым было всего несколько недель или месяцев. Это были дети, которым предстояли операции, и меня тогда поразило, что одна часть младенцев в палате много плакала, тогда как другие почти всё время лежали молча. Я спросил врача, почему они такие тихие, и услышал ответ, который мне запомнился: это дети, от которых отказались родители, а у тех детей родители находятся тут, в больнице. Я, конечно, не могу знать, что именно происходило внутри каждого из этих младенцев, однако сама последовательность кажется мне чрезвычайно важной: сначала существует сигнал, затем сигнал неоднократно не находит объекта, после чего сама интенсивность обращения к объекту начинает угасать.
Рене Шпиц и институциональная депривация
Позднее я узнал, насколько близко это наблюдение к тому, что описывал Рене Шпиц, наблюдавший младенцев в условиях институциональной депривации: в определённых обстоятельствах первоначальный протест, плач и поиск контакта постепенно могли сменяться заторможенностью, отгороженностью, снижением интереса к окружающему миру, будто психический аппарат, раз за разом не обнаруживая объекта, способного принять его возбуждение, начинал экономить саму инвестицию в этот объект.
Речь здесь не о сознательном решении больше не плакать, а о значительно более примитивном процессе: если возбуждение не удаётся разрядить посредством связи с другим человеком, субъекту приходится каким-то образом уменьшать само возбуждение, и одним из способов такого уменьшения становится отступление от внешнего мира. В каком-то очень раннем смысле сон действительно оказывается безопаснее ожидания, если ожидание снова и снова заканчивается фрустрацией. Исследования Шпица институционализированных младенцев впоследствии связывали подобное отступление с тем, что он называл госпитализмом и анаклитической депрессией.
Первый обморок Фрейда: Бремен, 1909
Далее я хочу проанализировать два известных случая, когда Фрейд падал в обморок.
В 1909 году Фрейд, Юнг и Ференци отправлялись в Соединённые Штаты, где Фрейду и Юнгу предстояло выступить в Университете Кларка; именно с этой поездкой связана знаменитая групповая фотография, на которой рядом стоят Фрейд, Стэнли Холл и Юнг, а позади них — Брилл, Джонс и Ференци. Перед отплытием они встретились в Бремене, и там произошёл первый известный эпизод потери Фрейдом сознания в присутствии Юнга.
Юнг описывает странную на первый взгляд сцену. Его в тот момент занимала история так называемых болотных трупов — человеческих тел, сохранившихся в торфяниках Северной Европы; находясь в Бремене, он смешал их в разговоре с местными мумиями и несколько раз возвращался к этой теме. Фрейда эта сосредоточенность Юнга на мёртвых телах всё больше раздражала, он спрашивал его, почему тот настолько ими заинтересован, а затем во время обеда неожиданно потерял сознание. После этого Фрейд объяснил Юнгу, что разговоры о трупах он воспринимал как выражение бессознательного желания Юнга его смерти. Сам Юнг был поражён не столько этой интерпретацией, сколько интенсивностью того, что происходило с Фрейдом: фантазия о собственной смерти от руки символического сына оказалась, по его впечатлению, способна вызвать совершенно реальную телесную реакцию.
Фрейд, Юнг и отношения отца с наследником
Это уже само по себе интересно, потому что перед нами оказывается довольно причудливая инверсия: человек, построивший значительную часть психоаналитической теории вокруг конфликта отца и сына, желания устранить отца и занять его место, сам оказывается в позиции отца перед собственным избранным наследником, причём наследником, которого он в значительной степени сам и возвёл в эту позицию. Юнг позднее вспоминал, что Фрейд неоднократно давал ему понять, что видит в нём своего преемника, и здесь возникает то противоречие, которое вообще часто сопровождает отношения наследования: отец хочет иметь сына, который продолжит его дело, но для того, чтобы действительно стать наследником, сын неизбежно должен перестать быть только продолжением отца. Он должен начать говорить собственным голосом, а это уже означает различие, непослушание, отделение и, в фантазии самого отца, иногда почти тождественно устранению.
Через три года эта конструкция повторилась, только теперь уже почти без маскировки.
Второй обморок Фрейда: Мюнхен, 1912
В 1912 году отношения Фрейда и Юнга были значительно напряжённее, их теоретическое расхождение становилось всё более очевидным, и во время встречи аналитиков в Мюнхене разговор зашёл об Аменхотепе IV — Эхнатоне. Обсуждалась идея о том, что уничтожение им некоторых изображений и имён, связанных с отцом, можно понимать как проявление конфликта сына с отцом, и Юнг стал возражать против такого редуктивного, как ему казалось, прочтения, настаивая на том, что религиозную революцию Эхнатона невозможно исчерпать одним отцовским комплексом.
Иными словами, спор вроде бы шёл о давно умершем египетском фараоне, но психоаналитическая сцена в этот момент была почти неприлично прозрачной: сын сидит напротив отца и говорит ему, что мир нельзя объяснить исключительно теорией отца, а заодно фактически отказывается оставаться внутри его интеллектуальной системы.
В этот момент Фрейд снова потерял сознание.
Юнг поднял его с пола и перенёс на диван, причём позднее описал эту сцену почти с фотографической отчётливостью: приходя в себя у него на руках, Фрейд посмотрел на него таким образом, что Юнг запомнил этот взгляд на всю жизнь. И именно Юнг затем сформулировал связь двух эпизодов предельно прямо: оба случая объединяла фантазия убийства отца. В Бремене были трупы и убеждение Фрейда, что Юнг бессознательно желает его смерти; в Мюнхене — спор о сыне, устраняющем имя отца, одновременно происходящий в момент, когда сам Юнг всё решительнее выходил из положения интеллектуального сына Фрейда.
Когда аффект невозможно психически переработать
Здесь интересен даже не вопрос, «правильно» ли Юнг истолковал Фрейда, а совершенно другое: почему сознание иногда исчезает именно там, где психическое содержание становится слишком насыщенным. Фрейд мог спорить с Юнгом, мог сердиться на него, мог интерпретировать его отношение как желание смерти отца, но в определённую секунду, если следовать самой логике произошедшего, спор прекращается вообще. Исчезает субъект, способный этот конфликт продолжать.
Если совсем грубо, это напоминает синий экран компьютера, потому что происходит слишком много и система в данном состоянии не способна продолжать обработку, её нужно перезагрузить.
Психоаналитически я бы описал это как момент, когда аффект оказывается недостаточно связанным. Пока тревогу можно назвать тревогой, злость — злостью, зависть — завистью, страх утраты своего положения — страхом утраты своего положения, с этим уже возможно что-то делать, потому что переживание получило психическое представительство. Человек может отрицать его, вытеснять, рационализировать, проецировать, но всё это, при всей патологичности отдельных защит, всё-таки психическая работа. Значительно сложнее становится там, где возбуждение достигает такой интенсивности, что способность к символизации временно разрушается и вместо психического действия появляется соматическое событие.
И тогда тело как будто совершает то, чего субъект не способен совершить психически: прерывает сцену.
В этом смысле потеря сознания представляет для меня интерес как крайняя форма прекращения контакта с аффектом, не универсальная и, разумеется, не единственно возможная. Один человек в подобной ситуации начинает действовать, другой впадает в ярость, третий диссоциирует, четвёртый чувствует непреодолимую сонливость, в общем вариантов и форм много. Формы различны, но принцип иногда оказывается сходным: там, где переживание невозможно вынести в качестве переживания, психика пытается изменить сам способ существования этого переживания.
Так можно было бы объяснить поведение тех младенцев в больнице. Между ребёнком, который перестаёт звать отсутствующий объект, и взрослым человеком, теряющим сознание в момент невыносимого конфликта, не стоит равенство, однако в обоих случаях можно увидеть нечто структурно тождественное: прекращается не сам внешний мир, а участие субъекта в том способе контакта с ним, который в данный момент становится слишком болезненным.