«Психология масс и анализ человеческого Я» Фрейда: рецензия и разбор

Что Фрейд понимает под психологией масс

Одна из наиболее интересных особенностей этой книги заключается в том, что Фрейд фактически отказывается проводить жёсткую границу между индивидуальной и социальной психологией. Если в психической жизни человека другой постоянно присутствует как объект любви, соперник, образец или фигура идентификации, то и индивидуальная психология неизбежно оказывается связана с социальной.

Поэтому масса для Фрейда — это не просто большое количество людей, оказавшихся в одном месте. Его интересует то, что происходит с психикой отдельного человека, когда он становится частью группы: почему меняются его ограничения, способы мышления, отношение к авторитету и даже способность совершать действия, которые в одиночестве были бы для него невозможными.

Мак-Дугалл, Юнг и интеллектуальный контекст книги

В «Психологии масс и анализе человеческого Я» Фрейд неоднократно обращается к работам предшественников, пытавшихся объяснить поведение человека в группе. В частности, он обсуждает идеи Уильяма Мак-Дугалла, автора «Введения в социальную психологию» — одной из ранних фундаментальных работ этой дисциплины.

Интересно сопоставить книгу Фрейда и с развитием идей Карла Густава Юнга. В работе «Структура бессознательного», опубликованной несколькими годами ранее, Юнг развивал представление о психическом содержании, выходящем за пределы индивидуального опыта.

Однако я бы не стал проводить между работой Юнга и появлением книги Фрейда прямую причинную связь. Скорее они показывают общий интеллектуальный контекст эпохи, в которой психоаналитики всё чаще пытались выйти за пределы исключительно индивидуальной психики и задуматься о том, что происходит с человеком внутри более крупных человеческих объединений.

Внушение, либидо и массовое воздействие

Во время чтения книги я поймал себя на мысли, что многие её идеи могли быть особенно интересны людям, профессионально занимавшимся политикой, пропагандой и массовыми коммуникациями.

В этом контексте невозможно не вспомнить Эдварда Бернейса — племянника Фрейда и одного из основателей современных связей с общественностью. В 1928 году он публикует книгу «Пропаганда», в которой рассматривает возможность воздействовать на общество не только посредством рациональных аргументов, но и через желания, эмоции, идентификации и другие психологические механизмы.

Вокруг отношений Бернейса с нацистской пропагандой позднее возникло немало историй. Некоторые из них трудно подтвердить документально, поэтому я бы не стал делать из них однозначных исторических выводов. Существеннее другое: технологии массового убеждения первой половины XX века всё очевиднее начинали учитывать не только то, что говорят людям, но и то, какие чувства, фантазии и формы идентификации эти сообщения вызывают.

Если посмотреть архивные кадры массовых политических выступлений того времени, легко заметить процессы, которые напоминают описание Фрейда в главе «Внушение и либидо». Индивидуальные реакции постепенно уступают место общей эмоциональной динамике, а принадлежность к группе становится важнее отдельной позиции человека.

Именно поэтому эта глава показалась мне одной из наиболее интересных во всей книге.

«Третья волна»: как быстро возникает групповая идентичность

Любопытно, что некоторые идеи Фрейда перекликаются с более поздними наблюдениями социальной психологии. Один из ярких примеров — знаменитый педагогический опыт «Третья волна», проведённый американским учителем Роном Джонсом в 1967 году.

Джонс хотел показать своим ученикам, каким образом обычные люди могут включаться в авторитарную систему. За несколько дней в классе появились строгая дисциплина, специальные правила поведения, чувство принадлежности к группе и представление о её особом статусе.

По описанию самого Джонса, менялось не только поведение учеников, но и их отношение к тем, кто находился за пределами сформировавшейся группы.

Фрейд много пишет о том, что усиление связи внутри массы может одновременно сопровождаться враждебностью к тем, кто оказывается за её границами. Именно в этом отношении «Третья волна» кажется особенно интересной иллюстрацией: достаточно быстро возникает разделение на «своих» и «чужих», а принадлежность к группе начинает влиять на индивидуальные суждения.

Эксперимент Милгрэма и подчинение авторитету

Ещё один известный пример — эксперименты Стэнли Милгрэма по подчинению авторитету. Их участникам предлагалось наносить всё более сильные электрические разряды человеку, который якобы неправильно отвечал на вопросы. В действительности разрядов не было, однако сами испытуемые считали ситуацию реальной.

Милгрэм изучал прежде всего подчинение авторитету, а не психологию массы в строгом смысле. Тем не менее его результаты позволяют поставить близкий Фрейду вопрос: насколько поведение отдельного человека зависит от системы отношений, в которую он включён?

В ситуации эксперимента часть ответственности словно передаётся авторитетной фигуре — экспериментатору. Человек продолжает действовать, несмотря на внутренний конфликт, поскольку воспринимает происходящее как часть более крупной системы, правила которой задаёт кто-то другой.

Такая интерпретация хорошо сочетается с общей проблемой, которую Фрейд ставит в книге: что происходит с индивидуальными ограничениями, критичностью и ответственностью человека, когда рядом появляется фигура или группа, приобретающая особый психологический авторитет?

Вождь как центральная фигура массы

Одной из центральных тем книги становится фигура вождя. Фрейд рассматривает лидера не просто как административного руководителя, а как человека, занимающего особое место в эмоциональной организации группы.

Участники массы могут быть связаны между собой именно потому, что каждый из них устанавливает сходную психологическую связь с одной и той же центральной фигурой.

Цезарь и его легион

Здесь мне вспоминается известный эпизод из истории Юлия Цезаря. Во время мятежа солдат, требовавших обещанных наград и увольнения, Цезарь, по античным источникам, обратился к ним не как к своим солдатам, а как к «гражданам».

В одном слове менялся сам характер отношений: если они больше не солдаты Цезаря, то связь с военной группой фактически прекращается.

По преданию, реакция оказалась противоположной ожидаемой: перспектива утратить принадлежность к армии и особое отношение с полководцем оказалась для легионеров настолько значимой, что они стали добиваться возвращения в строй.

С точки зрения Фрейда эта история особенно интересна. Группу объединяли не только жалование, дисциплина или общая цель, но и эмоциональная связь с фигурой, которая олицетворяла само существование этой группы.

Армия как организованная масса

Не менее интересными мне показались рассуждения Фрейда об армии как об особом виде массы. Вместе с церковью он рассматривает её как устойчивую организацию, существование которой поддерживается системой связей между участниками и центральной фигурой.

Когда эти связи распадаются, армия может перестать функционировать как единое психологическое целое. Солдат больше не переживает себя прежде всего как часть общего образования и начинает думать о собственном спасении.

Именно поэтому паника для Фрейда становится не просто сильным страхом, а признаком распада психологических связей, которые прежде удерживали массу вместе.

Дисциплина, единство и армия Ганнибала

Подобную логику можно попробовать применить и к историческим армиям. Например, войско Ганнибала было чрезвычайно неоднородным по происхождению, однако на протяжении многих лет сохраняло способность действовать как достаточно устойчивое целое.

Поэтому я бы связывал его успехи не просто с «жёсткой дисциплиной», а с более сложным сочетанием военного опыта, структуры командования, общей цели и авторитета самого Ганнибала.

Этот пример хорошо показывает, что масса не обязательно должна быть однородной изначально. Психологическое единство может формироваться уже внутри самой группы.

Роммель и психологическая функция командира

Другим примером для меня стала Североафриканская кампания Второй мировой войны. Конечно, причины успехов и поражений армий невозможно свести исключительно к психологии: огромное значение имеют снабжение, техника, стратегия, разведка, логистика и множество других факторов.

Однако фигура Эрвина Роммеля интересна именно с точки зрения отношений лидера и группы. В многочисленных воспоминаниях подчёркивается его стремление находиться близко к передовой, лично видеть ситуацию и поддерживать непосредственный контакт с солдатами.

Такие детали способны формировать особое переживание командира: он воспринимается не как далёкая административная фигура, а как человек, разделяющий опасность с группой.

На мой взгляд, это хорошо согласуется с тем типом отношений, который описывает Фрейд. Вождь становится не просто руководителем, но и центральным объектом идентификации, через отношение к которому участники массы могут переживать собственную принадлежность к целому.

Идентификация и образование группы

В главе «Идентификация», как мне кажется, Фрейд затрагивает ещё один важный механизм образования массы — объединение людей вокруг общего признака.

Подобное можно увидеть даже в самых обычных ситуациях. Например, в моей учебной группе было двадцать три человека и только двое мужчин. Уже один этот общий признак словно создавал небольшую «группу внутри группы» и бессознательно располагал к более тесному общению.

Подобные объединения возникают повсюду: коллеги, одноклассники, соседи, жители одного района, представители одной профессии. Люди обнаруживают между собой общий признак, и он облегчает взаимную идентификацию.

Однако сама по себе такая идентификация ещё не гарантирует устойчивости группы. Если общий признак исчезает или перестаёт быть значимым, связь может достаточно быстро распасться.

Эксперимент «Пещера разбойников»

Хорошей иллюстрацией формирования групп в динамике является знаменитое исследование Музафера Шерифа, известное как Robbers Cave Experiment — «Пещера разбойников».

В летнем лагере дети постепенно формировали отдельные группы, создавали собственные названия, нормы и формы принадлежности. Затем между группами возникало соперничество, а вместе с ним довольно быстро усиливались негативные представления о другой стороне.

Для меня особенно интересно, насколько быстро случайно собранные люди могут начать воспринимать сформированную группу как нечто естественное и значимое.

Именно в этом можно увидеть близость к фрейдовской идее идентификации: группа постепенно становится частью способа, которым человек определяет самого себя.

Территориальная идентичность и разделение на «своих» и «чужих»

Не менее интересными мне показались рассуждения Фрейда о территориальной и групповой идентичности. Он приводит примеры того, как близкие друг другу народы и группы способны одновременно подчёркивать собственные различия и переживать своё превосходство над соседями.

Этот механизм легко заметить и сегодня. Иногда политическая, национальная или территориальная граница начинает определять не только формальную принадлежность человека, но и его представление о собственной группе и об окружающих.

В таком случае идеализация «своих» может сопровождаться обесцениванием «чужих». И хотя конкретные политические обстоятельства меняются, сама психологическая способность человека формировать подобные противопоставления, вероятно, значительно устойчивее.

Любовь, идеализация и гипноз у Фрейда

Отдельного внимания заслуживают рассуждения Фрейда о любви. Он описывает состояние сильной влюблённости как особую форму идеализации, при которой объект любви оказывается настолько возвышен, что способность критически его воспринимать постепенно ослабевает.

В определённом смысле Фрейд сближает это состояние с гипнозом: собственное Я как будто отступает на второй план, а объект получает исключительное психологическое значение.

Во время чтения этой главы я невольно вспомнил один случай из практики. Клиентка неоднократно вступала в отношения, которые развивались практически по одному и тому же сценарию. Каждый новый мужчина постепенно становился центральной фигурой, от которой начинало зависеть её эмоциональное состояние, самооценка и большая часть решений.

После завершения отношений этот цикл спустя некоторое время возникал снова уже с другим человеком. Читая Фрейда, я поймал себя на мысли, что подобная динамика действительно может быть рассмотрена через механизм идеализации объекта.

Любовь и страсть

Интересной мне показалась и мысль Фрейда о различии между сексуальным стремлением, влюблённостью и более устойчивой любовной связью.

Пока желание остаётся неудовлетворённым, сила самого влечения может значительно влиять на представление человека об объекте. Поэтому бывает сложно понять, что именно переживается: отношения с реальным человеком или собственная идеализация, поддерживаемая интенсивностью желания.

Возможно, именно поэтому любовь и страсть так легко смешиваются в повседневной речи. Когда первоначальная интенсивность отношений снижается, появляется возможность увидеть партнёра менее идеализированно — и тогда становится заметно, существовала ли за страстью более устойчивая связь с реальным другим.

Стадный инстинкт, конформность и влияние группы

Глава «Стадный инстинкт» показалась мне одной из самых неоднозначных в книге. Во время чтения мне постоянно хотелось отделить друг от друга процессы, которые в повседневной речи легко объединяются одним словом.

Например, один человек начинает зевать — и окружающие бессознательно повторяют это действие. Несколько зрителей начинают аплодировать — и через несколько секунд хлопает уже весь зал. Но одинаковы ли психологические механизмы этих явлений?

Современная социальная психология позволяет различать эмоциональное заражение, конформность, нормативное давление, информационное влияние и другие процессы. Поэтому далеко не всё, что выглядит как «стадное поведение», обязательно имеет один и тот же источник.

Эксперимент с дымом в комнате

Особенно интересным здесь является классическое исследование Бибба Латане и Джона Дарли. Испытуемый находился в помещении, которое постепенно начинало заполняться дымом. Когда человек был один, вероятность того, что он сообщит о происходящем, была значительно выше.

Но если рядом находились другие люди, специально не реагировавшие на дым, участник нередко ориентировался на их поведение и также не предпринимал действий.

Этот результат интересен именно потому, что группа здесь не усиливает способность к выживанию, а иногда, наоборот, подавляет индивидуальную реакцию.

Поэтому такое поведение точнее объяснять не абстрактным «стадным инстинктом», а социальным влиянием: человек использует реакции окружающих как информацию о том, насколько ситуация действительно опасна.

Когда все делают то, чего никто не хочет

Представим ещё одну ситуацию. Четыре человека едут на дачу. В действительности каждый предпочёл бы остаться дома, но каждый одновременно уверен, что остальные хотят ехать. В результате все оказываются именно там, где никто не хотел быть.

Подобная ситуация особенно интересна тем, что никакого настоящего коллективного желания здесь вообще не существует. Оно появляется только потому, что каждый неверно представляет желания остальных.

И здесь вновь возникает главный вопрос книги Фрейда: где заканчивается индивидуальное решение и начинается влияние психической реальности группы?