Эдип и психика

I. Утопия безграничного блаженства — «наслаждения»

Лакан (1966) ввёл понятие «наслаждение» — jouissance, — которое не вполне соответствует английскому слову enjoyment. Этим понятием он обозначал состояние абсолютного сладострастия, безграничного экстаза. При этом лакановская теория наслаждения приобрела весьма сложный характер (см. Назьо, 1992). Кроме того, во французском языке слово jouissance имеет несколько значений.

Прежде всего его употребляют в значении полного оргазмического удовлетворения. С точки зрения Лакана, наслаждение наталкивается на запрет инцеста и на кастрацию, которую повлекло бы нарушение этого запрета. В такой перспективе достижение полного чувственного удовольствия считается невозможным. Человеку необходимо «принять свою кастрацию». Это предписание, впрочем, ученики Лакана очень быстро сексуализировали и мазохистически идеализировали — настолько, что оно стало заменой невозможного наслаждения. Если искать в работах Фрейда что-либо, соответствующее этому понятию, некоторые указания можно найти в первых двух главах «Недовольства культурой» (1929). «Океаническое чувство» — это «ощущение вечности», чувство чего-то безграничного, беспредельного: так описывал его Фрейду Ромен Роллан. Сам Фрейд утверждал, что никогда не переживал ничего подобного. Тем не менее сначала он сопоставил его с первичным чувством Я — «чувством неразрывной связи, единства с внешним миром в целом», — а затем связал с высшей точкой влюблённости: «На вершине влюблённости граница между Я и объектом грозит исчезнуть. Вопреки свидетельствам органов чувств влюблённый утверждает, что „я“ и „ты“ — одно…» Образцом океанического чувства служит младенец у груди, который «ещё не отличает своё Я от внешнего мира как источника притекающих к нему ощущений». Следующая глава, по-видимому, указывает на ещё один возможный источник наслаждения. Рассуждая о попытках овладеть влечениями или даже подавить их, чтобы не страдать от отсутствия удовлетворения, Фрейд пишет: «Чувство счастья от удовлетворения дикого, не укрощённого Я влечения несравненно сильнее, чем от удовлетворения влечения обузданного».

Итак, перед нами два прообраза наслаждения: младенец в состоянии слияния с материнской грудью и перверсный оргазм. По крайней мере, именно так можно понять удовлетворение необузданного влечения, которое не подверглось таким преобразованиям, как вытеснение, сублимация, обращение в противоположность, реактивное образование и т. д. В обоих случаях эдипова ситуация отсутствует: в состоянии первичного слияния она ещё не возникла, а в перверсии её обходят.

В 1972 году во Франции вышла книга, непосредственно порождённая маем 1968 года: «Анти-Эдип» с подзаголовком «Капитализм и шизофрения». Её авторами были философ Жиль Делёз и психоаналитик Феликс Гваттари. Эта боевая машина, направленная против Фрейда и психоанализа — в его лакановской версии, господствовавшей тогда во Франции, — прежде всего была нацелена на представление об эдиповом комплексе как об ограничении желания.

Великим открытием психоанализа было открытие желающего производства. Но с появлением Эдипа это открытие быстро оказалось заслонено.

Когда Эдип вкрадывается в дизъюнктивные синтезы регистрации, он навязывает им идеал определённого ограничивающего и исключающего применения, которое смешивается с триангуляцией: быть папой, мамой или ребёнком. Это царство «или — или» в различающей функции запрета инцеста: вот здесь начинается мать, там — отец, а вот ты. Оставайся на своём месте. Несчастье Эдипа именно в том, что он не знает ни где кто начинается, ни кто есть кто.

Авторы вводят понятие «желающих машин», то есть производства желания без представлений — «бессознательное как фабрику подменили античным театром», — а также понятие «тел без органов», то есть без какой-либо дифференциации.

Мы видели, как повсюду в психоанализе проявляется пристрастие Фрейда к исключающим дизъюнкциям. Однако, по-видимому, шизофрения преподаёт нам своеобразный внеэдипов урок… Шизофреник — не мужчина или женщина. Он мужчина или женщина; точнее, он находится по обе стороны: мужчина в области мужчин, женщина в области женщин… Он не просто бисексуален и не интерсексуален — он транссексуален. Он проходит по ту сторону жизни и смерти, по ту сторону родителя и ребёнка [франц. transparenfant].

Можно отметить, что и для Вильгельма Райха шизофреник — великолепный искатель приключений по сравнению с тем, кого он называет «нормальным человеком» — homo normalis. Авторы «Анти-Эдипа» противопоставляют шизофреника «эдипизированному» невротику. В «Функции оргазма» Райх (1927) пишет:

Сегодня я знаю, что психически больные переживают это созвучие, не различая себя и мир, а обычный гражданин не имеет о нём ни малейшего представления и переживает своё возлюбленное Я лишь как чётко очерченный центр мира.

Во многих отношениях Райх предвосхищает «Анти-Эдип». Опираясь на свою работу о функции оргазма (1927), он считает, что лишь «сексуальный застой», возникающий вследствие социальной фрустрации и препятствующий сексуальной разрядке в оргазме, способен вновь активировать инцестуозные фантазии. В пронзительной книге «Райх говорит о Фрейде» (1952) он утверждает: «Видите ли, невозможно подходить к проблеме психических заболеваний с такими идеями, как эдипов комплекс… Главное — это фрустрация, генитальная фрустрация населения» (курсив Райха).

Однако авторам «Анти-Эдипа» свойствен лиризм, которого нет у Райха. Их замысел во многом прямо продолжает его начинание, но корнями уходит ещё глубже — к возникшей в античности философской традиции, к философиям желания и, в конечном счёте, к Дионису, «освободителю», богу упоения, головокружения, неопределённости и хаоса, преодоления границ пространства, времени и Я. Ближе к нашему времени Ницше, захваченный образом Диониса, призывал к «преодолению „я“ и „ты“» и требовал «чувствовать космически» (Ницше, 1895–1904). Ницше отвергает сущности, что приводит его к пониманию бытия, в котором ничто не установлено окончательно и ничто не является завершённым. Отсюда следует, что любое высказывание о бытии может быть лишь одной из возможных интерпретаций, зависящей от избранной точки зрения. Жиль Делёз — автор книги «Ницше и философия» (1962).

В предисловии к американскому изданию «Анти-Эдипа» (1977) Фуко обрушивается на «жалких техников желания, психоаналитиков и семиологов… которые хотели бы свести множественную организацию желания к бинарному закону структуры и нехватки». Всё указывает на то, что идеал сторонников антиэдиповой позиции — это психика и мир без структуры и организации, деконструированные и неотличимые от хаоса. Это дионисийский идеал, противопоставленный аполлоническому миру порядка, света, построения и формы.

Таким образом, Эдип становится препятствием не потому, что инцест запрещён, а потому, что универсальности этого запрета соответствует желание, направленное на определённый объект — мать. «Маленькие ручьи материнской постели вместо открытого моря, которое удалось было увидеть», — говорят авторы «Анти-Эдипа». Словом, невыносимым оказывается скорее само эдипово желание, чем его запрет.

Даже если говорится, что желание отмечено нехваткой — лакановским понятием, — оно всё же несёт в себе бесконечность. Необузданная сексуальность, отмеченная чрезмерностью — то есть нарциссизмом, всемогуществом, смешением себя со Вселенной, — должна сбросить любые оковы. В том числе и психоанализ, который, по мнению его противников, не освободил Эроса от цепей — перефразируя название недавней книги Андре Грина «Цепи Эроса» (1997), — а, наоборот, укрепил их. Предполагается, что психоанализ сделал это, помогая власть имущим в их борьбе с сексуальностью: превратив её в предмет науки, «науки о сексуальности» — scientia sexualis, — он тем самым включился в «волю к знанию» и контролю, согласно тезису Мишеля Фуко (1976).

Следует подчеркнуть, что эдипов комплекс — самый яркий пример во всём творчестве Фрейда, в котором сексуальное влечение тесно связано, буквально спаяно, с объектом — матерью или отцом. Часто повторяемая критика, будто Фрейд не признавал значения объектных отношений, поскольку утверждал, что объект по отношению к влечениям случаен (Фрейд, 1905), здесь неуместна. Эдипов комплекс притягивает и захватывает желание. Желание утрачивает подвижность и неопределённость — если вообще можно предположить, что они когда-либо ему принадлежали.

II. Утопия равенства

Поразительно, что некоторые современные американские направления психоанализа, называющие себя интерсубъективными, межличностными и/или интерактивными и отождествляющие себя с теорией объектных отношений — настолько, что в Вашингтоне существует «Международный институт терапии объектных отношений», — оставили в стороне эдипов комплекс вместе с теорией влечений и сексуальности и придерживаются той же или почти той же философии, что и поклонники необузданного желания.

Они сосредоточены на терапии, а не на теории, которую считают скорее помехой (Швабер, 1990). Вместе с Митчеллом (1993) они заявляют, что «на самом деле теория по существу является препятствием… Неважно, во что верит аналитик и что разные аналитики верят в разное», и отвергают попытку Фрейда составить «карту структуры психики» (Митчелл, 1993).

С этой точки зрения фрейдовские аналитики опираются на устаревшую научную модель, допускающую возможность объективности и рассматривающую истину как цель, к которой следует стремиться: «Знание в наши дни понимается — и может пониматься только так — как множественное, а не единственное; контекстуальное, а не абсолютное; конструируемое, а не открываемое; изменчивое и динамичное, а не статичное и вечное» (Митчелл, 1993). «Если Фрейд стремился к ясности, объяснению и инсайту, то современные аналитические авторы подчёркивают неоднозначность, обогащение и смысл… Теперь столь же высоко ценится и замешательство — такая творческая дезорганизация и неоднозначность, которые позволяют приостановить суждение, преждевременное понимание и навязанную ясность»; и далее: «Наш мир — это мир множественных смыслов и систем ценностей». Философская позиция, на которую ссылаются аналитики этих направлений, — постмодернизм. Обсуждение постмодернизма как такового выходит за рамки настоящей работы. Я упомяну лишь проблемы его применения к психоанализу. В статье, опубликованной в «Психоаналитическом ежеквартальнике», Эллиот и Спеццано (1996), поддерживая некоторые реляционные взгляды, пишут, что плюрализм, случайность, неоднозначность, амбивалентность и неопределённость — отличительные черты мира, который порвал с калечащей властью объективности, необходимости и закона. В том же ключе часто обращаются к теории хаоса (см. Шарфф и Шарфф, 1998).

Соответственно, предлагаемая аналитическая модель характеризуется как изменчивая, колеблющаяся, неуловимая. «Теперь психоанализ — это наука, открывающая множественные истины, изменяющиеся истины, истины, укоренённые в конкретном интерактивном контексте аналитических отношений» (Митчелл, 1993). Знания аналитика, таким образом, минимальны, а смыслы и история пациента совместно создаются, совместно конструируются аналитиком и анализантом (Шейфер, 1992; Спенс, 1982). Вместе они образуют «интерактивную матрицу» (Гринберг, 1995). Чаще всего здесь повторяется слово «взаимный». Два участника лечения находятся на одном уровне. Нейтральность и анонимность аналитика — основополагающие правила фрейдовской аналитической техники (Фрейд, 1912) — объявляются иллюзией, а аналитик порой должен прибегать к «самораскрытию».

Арон (1991) считает, что основная движущая сила аналитического процесса — любопытство пациента к аналитику, а продвижение оценивается по тому, как развивается исследование, которое анализант проводит в отношении личности аналитика. Здесь действуют страсть к равенству, активное неприятие авторитаризма и политическая цель, прямо заявленная Митчеллом — установление демократии в лечении, — но, вероятно, негласно присутствующая и у других сторонников этих взглядов.

Если я упомянула эти современные американские подходы, очень мало известные во Франции, то потому, что они, на мой взгляд, демонстрируют карикатурное отвержение эдипова измерения. Американская теория — насколько вообще можно говорить о теории, ведь, как мы видели, так называемый «современный» американский анализ склонен отбрасывать теорию как таковую — не принимает эдипов комплекс во внимание. В клинических описаниях он действительно не упоминается. Да и как могло бы быть иначе, если внутренний конфликт не учитывается, существование влечений не предполагается, а сексуальность понимается прежде всего как поиск контакта, связанности с другим, «любви и заботы»? Первичная сцена — сексуальные отношения между родителями — не считается травмой, если только развитие субъекта и помимо этого не складывалось неблагополучно. Идея о том, что в ходе развития человек неизбежно проходит через последовательность травм, по-видимому, совершенно отсутствует в этих представлениях.

На самом деле отвержение эдипова комплекса отражает страсть к равенству, проникшую в мышление авторов этого направления. Ведь эдипов конфликт основан на фундаментальном неравенстве. Отношения между родителями и детьми неизбежно отмечены различием поколений, а также полов. Только в «идеальном» случае преодолённого эдипова конфликта эти отношения преобразуются в отношения «нежности, взаимного доверия и уважения — признаков равенства» (Лёвальд, 1979).

Во фрейдовском психоанализе эдипова ситуация разыгрывается внутри аналитической ситуации, определённой Фрейдом, и выражается уже в самом её устройстве — аналитическом сеттинге. Пациент ложится и получает приглашение говорить всё, что приходит ему в голову, а аналитик слушает, сидя позади него. Аналитик сохраняет нейтральность и предельную сдержанность не из холодности, а для того, чтобы создать внутри себя глубокое, свободное пространство, способное принять пациента и его психические образования. Этот процесс можно уподобить материнской утробе, а позднее — материнским коленям (Паш, 1983). Едва ли нужно напоминать о бионовском понятии «контейнирования» и о функции аналитика как «контейнера»: это перенос на аналитика материнской функции и присущего матери состояния мечтания.

Одна из самых глубоких, хотя и неизбежных ран человеческого существования состоит в том, что человек, в отличие от других животных, оказывается брошен в мир незавершённым в своём развитии. Следствие этой человеческой незрелости — зависимость младенца от других ради выживания и потребность быть любимым, которая уже не оставит его на протяжении всей жизни (Фрейд, 1926). Его желания рождаются из собственной сексуальности, телесной близости матери, её ухода за его телом и ласк, но также из желания посредством инцеста вернуться в материнскую утробу (Ференци, 1924), где он пребывал в иллюзии самодостаточности. Этим желаниям суждено навсегда остаться неудовлетворёнными не только потому, что они запрещены, но и вследствие генитальной неспособности ребёнка.

Эдипов комплекс — это трагедия того, что ты слишком мал, трагедия недостаточности, несоответствия и непреодолимого расстояния, отделяющего ребёнка от взрослого. Неравенство, различие и иерархия присущи ему изначально.

Утопию равенства и утопию наслаждения объединяет фантазия о психике, лишённой всякой организации. Поскольку препятствия, с которыми она сталкивается, считаются внешними по происхождению, все они потенциально устранимы. Достаточно было бы лишь разобрать структуры, которые в любом случае либо навязаны извне, либо вообще не существуют, — и счастье окажется совсем рядом.

По-видимому, эта фантазия о неопределённости психики и нынешнее состояние общества, которому недостаёт организующих ориентиров, имеют одну и ту же структуру. Поэтому можно задаться вопросом о терапевтической ценности техники, основанной на теоретической предпосылке, которая воспроизводит общественное положение вещей, само порождающее тревогу и нарушения.

III. Эдипов комплекс и формирование психического аппарата

Эдип убил отца и женился на матери. Он — сын и муж Иокасты, отец и брат собственных детей. Головокружительная генеалогия, на мгновение парализующая мысль. Один из множества примеров подобного головокружения и расстройства мышления: семилетняя девочка подверглась сексуальным прикосновениям со стороны крёстного. На следующий день она разучилась считать, что заметила её школьная учительница.

Эдипов комплекс и связанные с ним первичные фантазии — первичная сцена, совращение ребёнка взрослым, кастрация, внутриутробная жизнь — выступают организаторами опыта. Возможно, у эдипова комплекса есть биологические корни. Исходная незрелость ребёнка может быть одним из них. В любом случае это структура.

Однако эта структура, так сказать, «разворачивается», становясь процессом. Эдипов комплекс не является строго определённой фазой.

Поскольку понятие «психический аппарат» предполагает разделение на последовательно расположенные системы или инстанции — в словаре «Робер» «аппарат» определяется как «совокупность предметов, элементов, органов или оборудования, предназначенных для достижения общей цели и образующих целое»², — отсюда следует, что психического «аппарата» как такового не может быть до тех пор, пока психика целиком действует по принципу удовольствия, используя свободно текущую, подвижную энергию. Функции и их дифференциация начинают приобретать значение с появлением принципа реальности. Среди функций, которые обретаются или развиваются, когда на первый план выходит принцип реальности, Фрейд (1911) перечисляет попытки организованной деятельности и мышление. Одновременно, поскольку подвижная энергия преобразуется в связанную, психика проделывает определённую работу. Именно с этого момента её правомерно называть психическим аппаратом.

Но даже если не выходить за пределы фрейдовской схемы 1911 года, приходится признать, что этот огромный шаг становится возможным благодаря существованию препятствия между субъектом и удовлетворением. Иными словами, здесь три элемента. Чтобы субъект вышел из хаоса и вступил в мир различий, необходимы три элемента.

В работе о перверсии (Шассге-Смиржель, 1984) я выбрала несколько цитат из Библии — из перевода короля Якова, — чтобы показать основополагающую роль разделения и отделения. Разделение действительно является одной из главных тем Ветхого Завета, как и иудейской религии в целом; в Библии оно выполняет созидательную функцию. Именно из разделения неоформленной массы возникают пары противоположностей. Я хочу ещё раз привести несколько стихов из Книги Бытия, где основная тема — отделение, разделение первозданного хаоса.

1. В начале сотворил Бог небо и землю.
2. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою.
3. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.
4. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы.
5. И назвал Бог свет днём, а тьму ночью…

И так далее, и так далее…

Сотворение, отделение, разделение и называние — одно и то же. Называя элементы, мы ещё одним способом выделяем их из хаоса. Английское слово name — «имя» — происходит от латинского nomen, которое, в свою очередь, связано с греческим nomos — «закон»; другое значение этого слова — разделение, пастбище, область. Иными словами, граница, закон и разделение равнозначны. Сотворение означает также существование законов и границ.

Мы отождествляем Вселенную с телом матери. Это проявляется в выражениях «мать-земля», «мать-природа», «мать-отчизна», «родина-мать».

В Библии с самого начала ясно, что разделяющие начала отождествляются с отцом, поскольку Бог Израиля — по существу отцовская фигура. Роль Бога в установлении преграды против инцеста передана прекрасной метафорой у Иеремии (5:22):

Меня ли вы не боитесь, говорит Господь, предо Мною ли не трепещете? Я положил песок границею морю, вечным пределом, которого не перейдёт; и хотя волны его устремляются, но превозмочь не могут; хотя они бушуют, но переступить его не могут.

Моя гипотеза состоит в том, что сотворение мира, которое есть разделение и называние, — это проекция раннего этапа формирования психического аппарата. Принцип удовольствия можно уподобить первозданному хаосу, слиянию с матерью во Вселенной, ещё не подвергшейся дифференциации и разделению. Всё, что нарушает изначальное единство, потенциально имеет отцовскую природу. Психика пребывает, если можно так выразиться, в состоянии «ожидания отца», или, пользуясь терминами Биона (1962), можно сказать, что существует «преконцепция» — предвосхищающее представление об отце.

Фрейд не переставал выдвигать гипотезы о наследственной или, на языке его времени, филогенетической природе эдипова комплекса, начиная с «Тотема и табу» (1912) и вплоть до «Моисея и монотеизма» (1939). В случае «Человека-волка» (1918) он говорит о наследственно передаваемых схемах:

…которые, подобно философским категориям, занимаются «размещением» впечатлений, полученных из реального опыта… Эдипов комплекс, охватывающий отношения ребёнка с родителями, — одна из них и, по существу, самый известный представитель этого класса.

Ребёнок никогда не смог бы выйти из хаоса, если бы между ним и матерью не возникло разграничения. Эдипова схема и первичные фантазии призваны вмещать и упорядочивать аффекты, восприятия, представления и опыт. Когда это вмещение и организация становятся невозможны, психический аппарат оказывается переполнен, что может привести к нарушениям мышления, как в случае упомянутой выше девочки. В действительности повреждается сам «классификатор». Нападки на эдипов комплекс, вызванные тем, что он способен поймать в свои сети необузданное влечение, помогают понять, что поставлено на карту. Влечения могли бы затопить психический аппарат, а мышление, если и не стало бы невозможным, во всяком случае оказалось бы чрезвычайно обеднено, если бы не вмешивались организующие структуры, регулирующие влечения путём их преобразования или препятствующие их доступу в сознание.

Кастрационная тревога, сопутствующая эдипову комплексу, — мощный фактор преобразования влечений; если она не чрезмерна, она позволяет разворачиваться процессам мышления. Сверх-Я в своей наиболее развитой форме возникает из эдипова комплекса. Его функция состоит не только в ограничении влечений, но и в предоставлении алиби нарциссизму: ребёнок подчиняется Сверх-Я вместо того, чтобы переживать собственную несостоятельность.

Незрелость человеческого ребёнка с самого начала не позволяет ему совершить инцест из-за длительного периода генитальной неспособности. Именно отсюда, по Грюнбергеру (1956), берётся запрет инцеста: внешнему запрету приписывается то, что в действительности обусловлено детским бессилием. Следовательно, здесь же, как уже говорилось, находится и источник эдипова комплекса. Последний связан не только с сексуальным влечением, но и с потребностью быть любимым, возникающей из длительной зависимости ребёнка от матери. В свою очередь, эдипов комплекс будет играть первостепенную роль в мыслительной деятельности.

Добавлю также, что эдипов комплекс тесно связан с нарциссической раной — об этом уже говорилось — и с различными способами её облегчить и залечить, в том числе с творческой деятельностью во всех областях.

Если в заключение вернуться к двум утопиям, о которых я говорила, можно увидеть, что они не способны полностью избежать эдиповой конфигурации в её наиболее архаической форме: стремления к слиянию с матерью путём устранения всех препятствий на своём пути. Это описано в моей статье «Архаическая матрица эдипова комплекса» (1986).

Демонтаж структур порождает мир совершенной гладкости, в котором субъект может свободно перемещаться, не встречая препятствий, ограничений или шероховатостей, и вновь обретает своё место в материнском теле, освобождённом от всего отцовского содержимого — пениса или младенцев. Водные и морские метафоры авторов «Анти-Эдипа» вызывают представление об этом океаническом и космическом единении.

«Любовь и забота» реляционных теоретиков могут отсылать лишь к мягкости материнской груди, путь к которой расчищен от конфликта, сексуального влечения и, быть может, даже самого мышления.

Поэтому неудивительно, что с позиций обеих этих утопий Фрейд становится мишенью всевозможных нападок, и не последняя из них — отныне исключать его из всех библиографических ссылок, его, который, подобно Эдипу, разгадал некоторые загадки мира. 30 июля 1915 года он написал Лу Андреас-Саломе: «Меня интересуют разделение и организация того, что иначе затерялось бы в первозданной каше» (см. Андреас-Саломе, 1912–1936).