Ральф Гринсон, Мэрилин Монро и сверхбогатые пациенты. Как проходит анализ, если твой клиент занимает особое место в обществе?

Как бы трудно ни было представить это с сегодняшней точки зрения, в период своего расцвета в 1950-е и в начале 1960-х годов психоанализ занимал верхнюю ступень профессиональной иерархии. Психоаналитики возглавляли половину кафедр психиатрии, а психоаналитические представления определяли практику на всех её уровнях. Психоаналитическая практика обеспечивала весьма высокий доход специалистам, среди пациентов которых, преимущественно принадлежавших к среднему классу, были и другие профессионалы в области психического здоровья. Те, в свою очередь, применяли различные формы психоаналитической терапии в работе со своими пациентами на следующих уровнях этой системы. Психоаналитики лечили психиатров и ординаторов, работавших в психиатрических больницах с более тяжёлыми пациентами.

Психоаналитики были убеждены в эффективности парадигмы, в рамках которой получили подготовку, и хотели распространить её применение на тех, кто больше всего нуждался в помощи. Фрейд надеялся сделать психоаналитическое лечение доступным широким массам населения. Он полагал, что «широкое применение нашей терапии заставит нас в значительной мере примешивать к чистому золоту анализа медь прямого внушения», допуская даже «гипнотическое воздействие». Однако у Фрейда не было сомнений в том, какой элемент остаётся главным: «строгий и непредвзятый психоанализ». В качестве концептуальной модели динамических психотерапий психоанализ должен был стать фундаментальной наукой и основным подходом к лечению психических расстройств, претерпев некоторые изменения ради психотерапии, доступной широким слоям населения.

Несмотря на оговорки Фрейда о том, что психоанализ не позволяет лечить психозы, многие аналитики и психиатры стремились распространить этот, по их убеждению, бесценный метод лечения на все социальные слои, включая людей с тяжёлыми психическими заболеваниями. Однако, когда психоанализ стал основным методом лечения в Соединённых Штатах, большинство его пациентов составляли люди с менее тяжёлыми расстройствами, нередко лечившиеся в частных кабинетах и платившие высокие гонорары. То, что наиболее тяжёлые пациенты не могли воспользоваться методом, считавшимся столь важным, представлялось несправедливым и вызывало разочарование как с научной точки зрения, так и с позиции социальной ответственности психоаналитиков, часто придерживавшихся левых взглядов или, по меньшей мере, социально сознательных. По крайней мере с 1940-х и вплоть до 1960-х годов психоаналитики в подавляющем большинстве поддерживали демократов, а не республиканцев. Это было ещё до появления эффективных лекарств и других методов лечения психотических пациентов. Тогдашние методы лечения были не только неэффективными, но зачастую и вредными, как, например, лоботомия. Поскольку психоанализ предполагал лишь разговор, считалось, что, по крайней мере, физического вреда пациентам он не причинит. Будь психологическое лечение эффективным, оно, несомненно, обладало бы множеством преимуществ. Это обстоятельство помогает понять образ мыслей аналитиков того времени.

Такая ситуация вполне закономерно побуждала расширять область применения парадигмы. Казалось оправданным экспериментировать с изменением параметров лечения ради помощи пациентам с более тяжёлыми нарушениями; психотерапия предполагала новые подходы и эксперименты. Хотя многие лечебные действия психоаналитиков, практиковавших вплоть до 1960-х годов, подверглись бы серьёзной критике с позиций сегодняшних этических норм, в тот период существовало мало прямо сформулированных правовых ограничений на отношения врачей с пациентами — как сексуальные, так и несексуальные. Многие очевидные отступления от терапевтических границ можно было оправдать, если находилось правдоподобное объяснение: например, что пациент страдает шизофренией или по другим причинам не поддаётся психоанализу в строгом смысле слова. Тем не менее, независимо от диагноза, для психоаналитика вопросы переноса и его эксплуатации отнюдь не были новыми. Благодаря своей подготовке психоаналитики прекрасно осознавали необходимость границ и недопустимость их нарушения, а также значение абстиненции в психоаналитическом лечении.

Именно в таком контексте Ральф Гринсон писал свои работы и практиковал в Лос-Анджелесе с 1940-х по 1970-е годы. Нигде упомянутая строгость не сформулирована яснее, чем в его классическом труде «Техника и практика психоанализа» (1967), в частности в разделе «Правило абстиненции». Рассуждая о «сохранении переноса», Гринсон цитирует Фрейда, согласно которому психоаналитическое лечение необходимо проводить в условиях лишения. По Гринсону, фрустрация необходима, чтобы дать пациенту возможность регрессировать и вновь пережить весь свой невроз в переносе — в форме невроза переноса. При этом он добавляет: «Однако допущение сколько-нибудь значимых удовлетворений, замещающих симптомы, внутри аналитической ситуации или за её пределами лишит пациента его невротического страдания и мотивации продолжать лечение».

Таким образом, нераспознанное и непроанализированное удовлетворение в переносе препятствует оптимальному развитию невроза переноса и может его зафиксировать. «Например, аналитики, которые постоянно проявляют к пациентам открытую теплоту и эмоциональную отзывчивость, обнаружат у них склонность к затяжному позитивному и покорному переносу. Пациентам этих аналитиков будет трудно позволить себе развитие негативного, враждебного переноса». Бессознательное желание аналитика стать для пациента руководителем, наставником или родителем может побуждать его «давать советы, вести светские разговоры, чрезмерно ободрять пациента или проявлять излишнюю заботу». Разумеется, соблазняющее поведение аналитика пробуждает инцестуозные желания и вызывает огромную вину и чрезмерную идеализацию аналитика. «Аналитик должен бдительно следить за тем, чтобы не удовлетворять инфантильные влечения пациента, поскольку это помешает полному развитию невроза переноса. В результате пациент либо прервёт лечение, либо окажется в бесконечном, зашедшем в тупик анализе».

Аналитик должен оставаться относительно анонимным, сохранять инкогнито. Но то, что он знает интимную жизнь пациента, не означает, что «эта близость должна приводить к фамильярности» с его стороны. Аналитик должен реагировать на пациента сдержанно, хотя материал аналитики собирают посредством эмпатии. Гринсон завершает обсуждение абстиненции следующим утверждением: «Для сохранения переноса он должен поддерживать свою анонимность и позицию неудовлетворения невротических желаний пациента. Для сохранения рабочего альянса он должен защищать права пациента, последовательно придерживаться терапевтической установки и вести себя гуманно».

В этих формулировках Гринсон близко следует Фрейду. Сопоставляя и противопоставляя медь внушения «чистому золоту» психоанализа, Фрейд подчёркивал, что психоанализ действует на совершенно иных принципах, нежели внушение. Ранее в той же работе Фрейд отмечал: какие бы активные вмешательства ни появились в психоанализе будущего, «основополагающим принципом, который, вероятно, будет определять нашу работу в этой области», останется необходимость проводить психоаналитическое лечение «насколько это возможно, в условиях лишения, в состоянии абстиненции». Причина в том, что, согласно теории Фрейда, «пациент ищет замещающего удовлетворения прежде всего в самом лечении, в отношениях переноса с врачом; более того, таким способом он может стремиться компенсировать все остальные налагаемые на него лишения». По Фрейду, эти потребности и стремления могут быть распознаны как смещения и потому стать предметом проработки лишь при условии, что аналитик их не удовлетворяет: «В отношениях с врачом у пациента должно оставаться множество неудовлетворённых желаний».

На протяжении всей своей книги Гринсон сохраняет ту же строгость. Как хорошо известно из случая его самой знаменитой пациентки, Мэрилин Монро, на практике он весьма далеко отходил от собственных предписаний — как и от предписаний Фрейда. Но хотя многие его пациенты проходили не собственно психоанализ, основные этические принципы оставались теми же: фундаментальное концептуальное понимание переноса в психодинамической психотерапии не меняется. Какие бы изменения ни претерпевал психоанализ при его применении в динамической психотерапии, основные принципы психотерапии, включая исходную установку на абстиненцию, сохраняют решающее значение для излечения.

Однако в подобных вопросах практика Гринсона заметно расходилась с его теорией. Она представляла собой яркий пример принципа «Делай, как я говорю, а не как я поступаю». Это доходило до лицемерия, прикрытого лишь самонадеянностью. Гринсон мог сам определять, кто из его пациентов проходил психоанализ, а кто — «всего лишь» психотерапию. Если чистый психоанализ требовал соблюдения правил, то психотерапия представлялась ему совершенно иным делом. Она позволяла не признавать никаких ограничений в отношениях. Следует отдать Гринсону должное: нет свидетельств того, что он когда-либо вступал в сексуальные отношения с пациентами. Однако он, несомненно, добивался того, чтобы его пациенты, в том числе аналитические, выполняли его поручения вне сеансов. Хотя подобное поведение можно было рационализировать необходимостью эмоциональной поддержки — но кого именно? — самому аналитику оно, безусловно, приносило выгоды. Фарбер и Грин документально показали, насколько далеко лос-анджелесские аналитики были готовы заходить ради причастности к кругу знаменитостей и к их фильмам.

Начиная с 1965 года Лита Анненберг Хейзен более десяти лет была пациенткой Гринсона. Чтобы дать представление о её богатстве: в 1986 году стоимость оставленного ею состояния составляла 200 миллионов долларов — 375 миллионов в ценах 2007 года. Лита Анненберг Хейзен была крупным благотворителем в области медицинских и научных исследований и искусства, а также главным донором лондонской Хэмпстедской клиники близкой подруги Гринсона Анны Фрейд. История Хейзен — очевидный пример крайне размытых границ между терапевтом и пациенткой: чрезвычайно богатая пациентка одновременно была благотворителем и президентом собственного Фонда психоаналитических исследований аналитика в Беверли-Хиллз. Фонд служил важнейшим источником финансирования работы Анны Фрейд в Лондоне, а также нью-хейвенской группы Альберта Солнита, сложившейся вокруг журнала «Психоаналитическое изучение ребёнка» (The Psychoanalytic Study of the Child). Фонд оплатил покупку Анной Фрейд лондонского дома Фрейда и покрыл половину дефицита бюджета Хэмпстедской клиники за 1968 год, составлявшего 60 тысяч долларов. Главным состоятельным донором этого фонда была одна из пациенток Гринсона — Лита Анненберг Хейзен.

Основные источники, изученные для этой статьи о Лите Хейзен, Ральфе Гринсоне, Анне Фрейд и других, — обширный архив Ральфа Р. Гринсона за 1934–1979 годы (коллекция № 1497, Библиотека UCLA, отдел специальных коллекций, рукописное подразделение, Лос-Анджелес) и архив Анны Фрейд (коллекция Зигмунда Фрейда, отдел рукописей Библиотеки Конгресса США, Вашингтон, округ Колумбия). Я благодарен сотрудникам этих архивов за неоценимую помощь в исследовании. Записи Гринсона о Лите Хейзен как о пациентке хранятся в закрытом архивном контейнере в UCLA. Соответствующая папка перечислена в разделе «Пациенты» следующим образом: «Контейнер 41, папка 1 закрыта до 1 января 2039 года. Лита А. Хейзен. Записи о случае и переписка, 1965–1977» (Путеводитель по архиву Ральфа Р. Гринсона за 1934–1979 годы, рукописная коллекция № 1497, Библиотека UCLA, отдел специальных коллекций, рукописное подразделение).

В письме от 23 мая 1967 года (архив Гринсона) Анна Фрейд благодарила Хейзен за «очень щедрое пожертвование нашей клинике» и приглашала посетить её во время следующего приезда в Лондон. Лита Хейзен регулярно навещала в Лондоне своего брата Уолтера, медиамагната, который с 1968 по 1974 год был послом США в Великобритании и Северной Ирландии. Отвечая Анне Фрейд, Хейзен прямо указала на роль Гринсона в этом и других своих пожертвованиях:

Думаю, мне следует сообщить Вам, что осознание важности психоанализа, побудившее меня оказывать ему финансовую поддержку в последние годы, возникло благодаря доктору Ральфу Гринсону из Лос-Анджелеса. Он сыграл решающую роль в большинстве исследовательских проектов, которым я пыталась помочь. Не хочу показаться самонадеянной, но надеюсь, Вы сочтёте уместным пригласить его присоединиться к нам в тот день в Лондоне (Хейзен — Анне Фрейд, 2 июня 1967 года; архив Анны Фрейд).

Хейзен была связана с Гринсоном переносом, а он и Анна Фрейд — с нею деньгами. Она проходила терапию у Гринсона с 1965 года, и он в той или иной форме оставался вовлечён в её жизнь до середины 1970-х. Но, в конечном счёте, я не считаю совпадением, что он заявил, будто с него довольно, именно тогда, когда она прекратила давать деньги Анне Фрейд и фонду. Лечение с самого начала явно было отягощено денежными интересами. Рационализацией служило мистифицирующее представление о том, что всё делается ради «психоанализа» — ради работы или общего дела. И для Гринсона, и для Анны Фрейд психоанализ был образом жизни. Однако в этой неприглядной истории нет никакой саморефлексии со стороны аналитиков, чья профессиональная роль, как предполагалось, состояла в том, чтобы подвергать сомнению мотивы. Во всей переписке Гринсона и Анны Фрейд я не обнаружил никаких сомнений в правильности собственных действий: их беспокоило лишь то, что, когда она захочет прекратить психотерапию, иссякнут и деньги.

Анна Фрейд даже сочувствовала Гринсону, понимая, как трудно, должно быть, её лечить. После одного из посещений Литой Хейзен диагностической конференции в её клинике 1 марта 1970 года Анна Фрейд написала Гринсону: «Теперь я яснее вижу, с чем Вам приходится сталкиваться, когда Вы её лечите». Шесть месяцев спустя, 13 сентября 1970 года, Гринсон направил Анне Фрейд «краткий отчёт о ходе дела»:

Миссис Хейзен решила, что время от времени ей всё ещё нужна психотерапия, и она намерена поддерживать работу фонда; она понимает, что её враждебность ко мне в конечном счёте была смещённой, и так далее, и так далее (архив Анны Фрейд; курсив оригинала).

Но, пожалуй, самое неортодоксальное поведение в отношениях с пациенткой проявилось пять месяцев спустя. В письме Анне Фрейд, написанном на борту «Боинга-747» в воскресенье, 28 февраля 1971 года, по дороге из Нью-Йорка обратно в Лос-Анджелес, Гринсон рассказал следующую странную историю, дающую уникальное представление о его подходе. Линда Хопкинс, доктор философии, обнаружила это письмо, когда любезно предложила помочь мне с поиском в переписке Гринсона и Анны Фрейд в Библиотеке Конгресса.

Гринсон специально прилетел в Нью-Йорк, чтобы побеседовать с одиноким шестидесятилетним мужчиной, разместившим объявление о знакомстве в литературном журнале. Лита Хейзен в то время жила в нью-йоркском отеле The Pierre. Гринсон ответил на объявление и сообщил об этом Хейзен. Мужчина написал в ответ, что работает психологом в системе школьного образования Нью-Джерси, овдовел и хочет «нежности и любви». Гринсон ответил, что он «друг женщины, которой это необходимо. Её главный недостаток — богатство». Ему понравилось замечание собеседника о том, что «иногда и состоятельные люди способны на сочувствие и привязанность». Тогда Гринсон позвонил ему, сказав, что всё равно собирается в Нью-Йорк — «ложь», как он признался Анне Фрейд, — и они смогут поговорить. Он пообещал познакомить их, если сочтёт отношения возможными. «Вы смеётесь — или Вы в ужасе?» — спросил Гринсон Анну Фрейд. «Для меня это был шанс помочь Лите и помочь себе», — обезоруживающе объяснил он.

Затем Гринсон забронировал номер в отеле неподалёку от The Pierre и назначил встречу на полдень. Поскольку Хейзен носила дорогие драгоценности, она опасалась, что мужчина может оказаться похитителем украшений или грубияном. Гринсон успокоил её по обоим пунктам и пообещал позвонить, если решит, что им стоит встретиться.

Гринсон описал Анне Фрейд свою встречу с этим мужчиной. Тот был «обычной внешности, если говорить о мужчине за шестьдесят», приветливым, «а главное — честным». Его забота о страдавшей паранойей жене в последние десять лет её жизни свидетельствовала о достойном характере. Он также проявил наблюдательность, здравое суждение и скромность, объяснив, что его сын, не отличавшийся особыми талантами, стал психиатром из-за болезни матери. Сам он работал школьным учителем, посещал курсы в школе Альфреда Адлера, где также преподавал, стал школьным психологом, но так и не получил докторской степени. «Опять честность, скромность, заурядность — но всё же чуть выше среднего». Мужчина надеялся, что дама окажется не слишком высокой, привлекательной, но не чересчур заметной в обществе, иначе он мог бы почувствовать себя человеком не её круга. Он не хотел, чтобы её фотография слишком часто появлялась в газетах. «Я заверил его, что её фотография бывает в газете только тогда, когда она жертвует деньги крупной больнице. По моему суждению, это порядочный человек, умеющий выражать мысли, нескучный, и он мог бы стать кем-то вроде наёмного компаньона. Он также рассказал мне, что получил много ответов на своё объявление, но женщины оказались „чудаковатыми или слишком сексуально напористыми“, и всё это меня успокоило».

Он позвонил Хейзен и предложил приехать познакомиться. «Мы разговаривали, я был катализатором». Мужчина сказал, что литературный журнал даёт ему интеллектуальный стимул, хотя сам он не ровня его авторам. Гринсон сообщил Анне Фрейд, что тот «был несколько очарован её внешностью: сказал, что у неё молодая фигура, и это его восхитило, ведь сам он был не особенно хорош собой — и действительно не был. Мы пообедали и поговорили о Вьетнаме и его неприязни к Никсону, что мне понравилось, но я предостерёг его: при первом знакомстве лучше избегать политики». Мужчина сказал, что любит консультировать детей «и направлять их в психиатрические клиники, потому что не считает наказание средством лечения; это понравилось нам обоим».

Затем мужчина проводил Хейзен в The Pierre, и они договорились встретиться в тот же воскресный вечер. После этой встречи Хейзен позвонила Гринсону и сказала: хотя мужчина приятен, по своему социальному положению он ей не ровня, а его внешний вид требует значительных улучшений; тем не менее он не зануда и не грубиян, и время от времени они могли бы общаться по-дружески. «Она не думала, что он грабитель, но полной уверенности у неё не было. Однако она была благодарна мне за мои усилия».

Гринсон заключил: «Для меня это было полезно, и у меня есть ощущение, что я, возможно, сделал нечто конструктивное. Он может стать ещё одним человеком, на которого Лита сможет опереться, чьей помощью сможет пользоваться и у которого даже сможет чему-то научиться — кто знает. Он работает, и это, возможно, послужит ей примером».

Сказать, что это выходило за пределы обязанностей перед пациенткой — или даже перед подругой, — было бы сильным преуменьшением; существенно и то, что обо всём этом он сообщил Анне Фрейд. Всё это весьма далеко от чего-либо хотя бы отдалённо аналитического по своему замыслу. Гринсон проделал весь путь из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк и обратно за выходные специально для того, чтобы встретиться с возможным компаньоном своей пациентки, которая одновременно была президентом его Фонда психоаналитических исследований. Это происходило в 1971 году, всего через два года после первого коммерческого рейса «Боинга-747» и лишь через год после того, как TWA открыла первое беспосадочное сообщение между Лос-Анджелесом и Нью-Йорком. Это подчёркивает, насколько менее обычным, чем даже сегодня, был тогда перелёт с одного побережья на другое и обратно ради выходных. Что побудило Гринсона к столь необычному поступку? Как он написал, «для меня это был шанс помочь Лите и помочь себе». На названное ею «письмо из воздуха» Анна Фрейд ответила 20 марта 1971 года: «Нет, Ваша поездка в Нью-Йорк не вызвала у меня ни смеха, ни ужаса. Вместо этого мне стало грустно и жаль миссис Х… Бедная женщина! Но всё хорошо, что облегчает Ваше бремя. Надеюсь только, что это его облегчит» (архив Анны Фрейд).

Очевидно, поддерживать эти отношения было трудно и Гринсону, и Лите Хейзен: «Она стала обременительной частью моей жизни», — сообщил он Анне Фрейд в 1972 году (Гринсон — Анне Фрейд, 13 мая 1972 года; архив Анны Фрейд). Но ни он, ни другая главная получательница пожертвований, Анна Фрейд, не задумывались о том, не возникли ли некоторые трудности — или не усугубились ли они — из-за конфликта между ролями аналитика и пациента, с одной стороны, донора и получателя пожертвований — с другой, а также связанных с этим рабочих отношений в фонде, которым Лита Хейзен управляла под негласным и прямым руководством Гринсона. Так возникло трёхстороннее соучастие Литы Хейзен, Гринсона и Анны Фрейд, не признаваемое обоими аналитиками. Гринсон мог бы последовать совету, который сам дал человеку, интересовавшемуся психоанализом, в год своей нью-йоркской авантюры, в 1971-м: «Думаю, Вы также знаете, что невозможно эффективно лечиться у человека, с которым Вы знакомы. Это должен быть незнакомый Вам человек» (архив Гринсона, 7 мая 1971 года).

В 1972 году Гринсон мог сказать о Лите Хейзен: «Наконец она, испытывая немалую злость, отдаляется от меня… Она собирается сделать Нью-Йорк своим официальным местом жительства, хочет полностью прекратить терапевтические отношения со мной (без денег), но это ей трудно» (Ральф Гринсон — Анне Фрейд, 13 мая 1972 года; архив Анны Фрейд). Гринсон считал это «большим шагом вперёд, при условии, что враждебность уменьшится. Больно, когда тебя ненавидит человек, ради которого ты так много трудился. Кроме того, и это ещё важнее, меня тревожит будущее фонда». Никакого упоминания о принципиальном конфликте ролей аналитика — получателя пожертвований и донора — пациентки. Отношения давно вышли за пределы какого-либо подобия обычных отношений пациента и терапевта. Очевидно, важным побуждением для Гринсона было желание, чтобы Лита Хейзен обеспечивала деятельность фонда и работу Анны Фрейд. Вероятно, именно поэтому он был готов слетать в Нью-Йорк и обратно, чтобы помочь ей найти компаньона. Ответ Анны Фрейд Гринсону показывает некоторые опасности этой ситуации:

Я тоже была очень рада, что Вам удалось помочь миссис Хейзен понять: перенос бывает не только позитивным, но и негативным; рада за неё, за Вас и, конечно, не меньше — за фонд. Последняя забота, возможно, выдаёт мою корысть, но ведь это ради клиники и работы, а не ради меня самой. Очень жаль, что такая работа целиком зависит от денег, и очень жаль, что я сама не миллионерша (Анна Фрейд — Ральфу Гринсону, 22 сентября 1972 года; архив Гринсона).

Обратите внимание, как Анна Фрейд рационализирует свою корыстную заинтересованность, говоря, что всё это лишь ради клиники и «работы, а не ради меня самой». Хотя она, разумеется, была глубоко предана своему делу, утверждать, будто этим всё и ограничивалось, означало обманывать себя. Сам Гринсон определяет перенос как «переживание чувств, влечений, установок, фантазий и защит по отношению к человеку в настоящем, которые не соответствуют этому человеку и представляют собой повторение, смещение реакций, первоначально возникших в отношении значимых людей раннего детства».

Нет никаких сомнений в том, как Гринсон видел роль Литы Хейзен в фонде. Пытаясь организовать грант для Анны Фрейд в 1969 году, он писал ей о Хейзен: «Она создала фонд для меня, и именно ради меня они должны будут делать то, что так дорого моему сердцу и уму. Иначе фонд — не что иное, как дурная взятка, и я больше не желаю иметь с ним дела» (Гринсон — Анне Фрейд, 27 октября 1969 года; архив Гринсона; курсив оригинала). Анна Фрейд ответила, не без собственной заинтересованности: «Я также рада, что Вы даёте отпор правлению фонда. Не позволяйте им тиранить Вас — лучше тиранируйте их сами!» (архив Гринсона, 16 ноября 1969 года). Когда решение Литы Хейзен покинуть фонд поставило его под угрозу закрытия, Анна Фрейд написала Гринсону: «Я всё ещё питаю слабую надежду, что где-нибудь найдутся другие миллионеры, готовые и ждущие возможности взять нас под свою опеку» (архив Гринсона, 7 ноября 1973 года).

Нью-йоркское приключение было далеко не единственным случаем участия Гринсона в поисках компаньона для Литы Хейзен. Из переписки в его архиве видно, что он просил Масуда Хана и Джозефа Сандлера помочь найти для неё подходящего врача-компаньона. Как ни странно, ещё до обращения к Хану и Сандлеру он написал Анне Фрейд:

Затея с миссис Хейзен не складывается. Поиски личного врача никак не могли увенчаться успехом. В конце концов, какой врач оставит действующую практику, чтобы сопровождать одинокую даму? Это либо неудачники, либо авантюристы, либо скучные люди, либо очень, очень старые (Гринсон — Анне Фрейд, 2 июня 1971 года; архив Гринсона).

Если он так хорошо понимал эти ограничения, зачем продолжал поиски?

11 декабря 1972 года Гринсон написал Джозефу Сандлеру в лондонский Центр Анны Фрейд, попросив его «быть начеку» в поисках компаньона. «Это облегчило бы жизнь нам всем и, прежде всего, обеспечило бы существование ФПИ» [Фонда психоаналитических исследований] (Ральф Гринсон — Джозефу Сандлеру; архив Гринсона). Ещё раз обратим внимание: существенная часть мотивации Гринсона — «прежде всего» — заключалась в сохранении фонда. Это отвечало и интересам Сандлера, поскольку Центр Анны Фрейд, где он работал, зависел от этого финансирования. В письме от 14 мая 1973 года Гринсон попросил помощи у Масуда Хана: «Надеюсь, ты сможешь кого-нибудь для неё найти, Суди. Она порядочный, достойный человек, к которому мы с Хильди очень привязаны. Она была нашей пациенткой, а теперь стала другом, если не членом семьи. Если ты сможешь найти врача, которому подошла бы эта роль, я буду тебе вечно благодарен» (архив Гринсона). Хану не повезло, хотя он потратил на поиски немало времени и денег.

7 марта 1974 года Анна Фрейд написала Лите Хейзен:

Доктор [Курт] Эйслер прислал мне Ваше прощальное письмо Фонду Анны Фрейд; доктор Гринсон также сообщил, что Фонд психоаналитических исследований прекращает свою деятельность… Без Вашей щедрости у нас никогда не было бы дома № 14 по Мэрсфилд-Гарденс, а наши диагностические службы и исследования не получили бы того развития, которое стало возможным благодаря Вашей щедрой помощи (Анна Фрейд — Лите Хейзен; архив Анны Фрейд, Библиотека Конгресса США).

26 сентября 1975 года Ральф Гринсон написал Анне Фрейд:

Я медленно, но верно вывожу миссис Хейзен из своей жизни. Надеюсь, она продолжит поддерживать архив Анны Фрейд и Хэмпстедскую клинику, но я больше не могу выносить её собственнического отношения и отказался принимать от неё какие-либо деньги. Как только я их беру, я становлюсь её слугой, а не тем, кто ей помогает. Кроме того, я переезжаю из Беверли-Хиллз в более скромный кабинет (архив Анны Фрейд).

Очевидно, с него было довольно. Но возникает вопрос: что же происходило в предшествующее десятилетие и как это могло привести к такому исходу?

Менее чем через три месяца он вновь написал Анне Фрейд, перечисляя многочисленные трудности Литы Хейзен: «Я стараюсь помочь, но она переполнена горестями» и «часто приходит в ярость от психиатрии и психоанализа… Вы — единственный человек, к которому она относится сравнительно неамбивалентно, поэтому надеюсь, что Вы получите от неё пожертвование. Я не смею затрагивать эту тему. Я дорого заплатил за годы существования Фонда психоаналитических исследований» (Гринсон — Анне Фрейд, 15 декабря 1975 года; архив Анны Фрейд).

Лита Хейзен всё ещё жертвовала Анне Фрейд большие суммы. 19 ноября 1974 года Гринсон написал ей: «Миссис Хейзен сообщила мне, что отправила Вам чек на 10 тысяч долларов [42 тысячи долларов в ценах 2007 года]. Надеюсь, это правда, хотя я понимаю, что этого недостаточно. Ситуация с деньгами в мире, на мой неискушённый взгляд, катастрофична» (архив Анны Фрейд). Анна Фрейд выразила немалое удивление этому дару «после её решимости прекратить пожертвования в этом направлении» (Анна Фрейд — Ральфу Гринсону, 27 ноября 1974 года; архив Анны Фрейд). В 1976 году Гринсон занял пост президента калифорнийского отделения Фонда Анны Фрейд, который его пациентка занимала со времени его основания.

К сожалению, большую часть времени Хейзен была несчастна, и её случай едва ли мог служить убедительным примером пользы психотерапии. Но она была связана с Гринсоном переносом, а он и Анна Фрейд — с нею деньгами. Гринсон в той или иной форме продолжал помогать ей, а также оставался другом семьи до середины 1970-х годов. Однако, вероятно, не случайно он заявил, что с него довольно, именно тогда, когда она перестала давать деньги Анне Фрейд и фонду. Лечение с самого начала явно было отягощено денежными интересами. Рационализацией служило мистифицирующее представление о том, что всё делается ради «психоанализа» — ради работы или общего дела. Хотя отношения с Хейзен продолжались годами и были связаны с крупными суммами, это не было единичным случаем. 8 мая 1975 года Гринсон написал Анне Фрейд:

Что касается привлечения денег для клиники, я дал Ваше имя одному моему очень состоятельному пациенту. Это давний пациент. Вместо того чтобы давать деньги только Израилю, он может давать их и Вашей клинике. Думаю, он так и сделает. Он далеко продвинулся в своём анализе и постоянно хочет повысить мой гонорар или дать мне денег тем или иным способом, и я подумал: лучший выход — пусть он отдаст деньги туда, где они действительно могут пригодиться людям (архив Гринсона).

Здесь не может быть сомнений: это был именно анализ, и Гринсон не мог бы выкрутиться, заявив, что речь шла о психотерапии, а не о психоанализе. И вновь это не вызвало у Анны Фрейд этических сомнений. Она ответила Гринсону:

Мне было очень интересно то, что Вы написали о своём пациенте. Можете представить: здесь, в Англии, пациенты сейчас находятся в противоположном положении — все испытывают денежные затруднения, и анализ становится для них обременительным. Но приятно знать, что где-то бывает и наоборот (12 мая 1975 года; архив Гринсона).

Её замечание о том, что психоаналитические пациенты в Англии не расположены к пожертвованиям, подразумевает одобрение практики обращения к пациентам за пожертвованиями во время их лечения. Она соглашается с подходом Гринсона, не выказывая ни малейшего беспокойства.

Другой случай касался ещё одной чрезвычайно богатой пациентки. 12 апреля 1978 года Гринсон предложил миссис Барбаре Андерсон связаться с Анной Фрейд. Муж Барбары, Роберт Андерсон, был президентом компании Atlantic Richfield и, как сообщалось, владел бо́льшими земельными угодьями, чем кто-либо ещё в мире. Гринсон написал ей:

Мне бы очень хотелось, чтобы Вы познакомились с Анной Фрейд. Как Вы знаете, её учебный институт и клиника знамениты во всём мире. Более того, я являюсь президентом калифорнийского отделения Фонда Анны Фрейд. Она подготовила много замечательных преподавателей, в том числе немало американцев… Пожалуйста, не стесняйтесь позвонить ей: мы очень хорошие друзья, и она знает, что я направлю к ней только приятного ей человека (архив Гринсона).

13 апреля 1978 года он написал Анне Фрейд о Барбаре Андерсон:

Думаю, её заинтересуют Хэмпстедская клиника и Хэмпстедский центр. Время от времени я встречаюсь с ней для психотерапии и знаю, что она знакома с Вашей работой. Думаю, она могла бы оказать огромную финансовую помощь (архив Гринсона).

28 апреля 1979 года Гринсон сообщил Анне Фрейд, что Барбаре Андерсон понравились встреча с нею и посещение клиники: «Как я уже говорил Вам, это очень приятная и очень богатая женщина. Полагаю, она станет благотворителем Фонда Анны Фрейд, и это могло бы оказаться весьма полезным» (архив Анны Фрейд). В архиве Гринсона есть закрытая до 1 января 2039 года папка «Барбара Андерсон. Записи о случае и переписка, 1977–1979» (контейнер 40, папка 2).

Нет сомнений, что описанные мной отношения прямо исключались бы сегодняшними этическими кодексами и профессиональной культурой. Основной инструмент анализа — понимание переноса и сопротивления; удовлетворение реальных потребностей и желаний вносит в этот процесс путаницу. При сексуальных отношениях между аналитиком и пациентом особенно очевидно, что удовлетворение реальных потребностей и желаний носит эксплуатирующий характер и причиняет вред. При несексуальных нарушениях границ это, возможно, менее заметно, хотя они тоже вредны. Сегодня несексуальные нарушения границ описаны и прямо запрещены. В рассматриваемый период прямо сформулированные этические кодексы носили очень общий характер. Лишь в 1973 году появились специально сформулированные принципы медицинской этики в психиатрии.

Ещё в 1998 году Люкхольм писала в JAMA: «Учитывая, что почти каждый врач получал подарок от пациента, удивительно, что в отношении этого обычая нет установленных правил или рекомендаций. Вопрос о подарках от пациентов врачам не рассматривается ни в профессиональных клятвах, ни в заявлениях Американской медицинской ассоциации, Американской коллегии врачей, ни в „Принципах биомедицинской этики“ Бичампа и Чилдресса». В ходе собственного исследования я обнаружил мало официальных этических кодексов, обсуждавших отношения между специалистами здравоохранения и пациентами с 1950-х по 1970-е годы. Многое считалось само собой разумеющимся в силу традиционной профессиональной дистанции и роли врачей, служивших образцом профессионалов. Так продолжалось до 1970-х, когда антиавторитарные течения, ставившие под вопрос авторитет профессий, в том числе феминизм, в сочетании с «поколением Я» и растущим влиянием потребителей начали оспаривать эти основания.

Однако было бы ошибкой заключить, что поэтому подобное поведение в тот период повсеместно считалось допустимым. Многие аналитики относились к абстиненции, профессиональной дистанции и нейтральности очень серьёзно и не поддавались искушению. Но поведение Гринсона отличалось особенным лицемерием: он столь часто нарушал дух собственных принципов, ясно изложенных в его классическом учебнике, а Анна Фрейд на всём протяжении ему в этом содействовала. Нельзя сказать, что тогда никто не писал о подобных проблемах. Например, Чарльз Уол, аналитик с большим опытом анализа богатых, знаменитых и влиятельных людей, опубликовал весьма уместную статью, которую Ральф Гринсон и Анна Фрейд могли прочитать и которая принесла бы им пользу, сделай они это. Уол рассмотрел препятствия аналитическому продвижению таких пациентов, в том числе соблазнение или испытание аналитика имеющимися у них преимуществами, и описал, как

одна из разновидностей этой проблемы может возникнуть, когда аналитик по разным причинам обещает предоставить пациенту больше личной поддержки, чем может или должен дать. Возникает соблазн предложить таким пациентам, особенно пережившим в детстве депривацию и отчуждение, себя, свой дом, своё время или свою семью в качестве замещающей опоры. Легко забыть, что то, что в дружбе может быть даром, в терапевтических отношениях способно стать бременем или препятствием. Дружба с её взаимным обменом предполагает благодарность и ответную отдачу, а и то и другое может оказаться совершенно не по силам пациенту. В положении «просто одного из членов семьи» классический перенос развиться не может. Такая псевдоблизость порождает либо постоянное испытание границ со стороны пациента, либо глубокую вину из-за невозможности ответить на предложенную теплоту тем же.

Разумеется, Гринсон пошёл гораздо дальше, вступив в трёхстороннее соучастие с Анной Фрейд и вовлечёнными в эту ситуацию пациентами.

Что получали от этого Гринсон и Анна Фрейд? Происходил своего рода обмен: Гринсон обеспечивал деньги через своих сверхбогатых пациентов, а Анна Фрейд предоставляла ему покровительство, престиж и доступ в святая святых психоанализа. Она закрывала глаза на происхождение пожертвований на достойное дело, хотя здесь имели место развращающее влияние и неэтичная практика. Как показывает другая переписка из этих архивов, Анна Фрейд получала от операций через Гринсона и личную выгоду, хотя в значительно меньшей степени. Всё это необходимо понимать и как часть более широкого международного контекста и сети связей, в которой Гринсон, Анна Фрейд и другие были глубоко вовлечены в политику, выдаваемую за науку. Книга Гринсона «Техника и практика психоанализа» на протяжении нескольких поколений служила для аналитиков своего рода библией, определявшей, что следует и чего не следует делать в психоанализе. Если бы только он следовал собственным советам.