Клинт Иствуд о своём опыте работы с психоаналитиком Уилфредом Бионом

В начале семидесятых я был очень недоволен своей работой в кино. В 1969 году я снялся в музыкальном фильме Paint Your Wagon. Картина оказалась финансовой неудачей. Меня много критиковали, а некоторые даже советовали закончить карьеру. Это прозвучало для меня тревожным сигналом. Меня угнетала мысль, что я так и не смогу выйти за пределы жестоких фильмов и ролей, с которыми меня отождествляли. Во мне видели плохого парня, мачо — и мало что ещё. Я поговорил об этом с моей подругой Джейн Фондой. Она рассказала, что по сходным причинам начала проходить психоанализ и с тех пор её жизнь изменилась. Я спросил, к кому она ходит: мне было трудно представить, что в Калифорнии удастся найти хорошего аналитика. Она назвала Уилфреда Биона — известного английского психоаналитика, недавно переехавшего в нашу страну.

Я сразу решил договориться с ним о встрече. Позвонил по номеру, который дала Джейн, и Бион попросил сначала написать письмо: объяснить, почему я хочу обратиться к нему. Мне это показалось необычным. Возникла даже странная мысль, что он собирается анализировать мой почерк. Поэтому я напечатал письмо на машинке — несколько коротких строк о причинах обращения. Не прошло и двух дней, как мне позвонили и назначили время.

Я приехал вовремя. Меня встретил очень серьёзный мужчина лет семидесяти, примерно одного со мной роста — около 1,93 метра. Он был одет в английском стиле: светло-бежевый пиджак, белая рубашка и голубая бабочка. Он указал мне на стул и сел в кресло; справа от него стояла светло-коричневая кушетка. Я заметил, как приподнялись его густые брови, когда он спросил: «Что, чёрт возьми, вы здесь делаете?»

Я решил начать со знакомства: «Я Клинт Иствуд-младший. Голливудский актёр, режиссёр и продюсер».

Он ответил с интонацией, показавшейся мне саркастической: «Где ещё можно быть всем этим одновременно?»

Я немного помолчал, пытаясь понять, что сказать дальше. Он прервал тишину: «Вы когда-нибудь думали заняться в жизни чем-нибудь другим?»

Признаюсь, этот вопрос одновременно испугал и обрадовал меня. В письме я об этом не упоминал. «Собственно, поэтому я и пришёл, — ответил я. — Я чувствую внутренние противоречия, которых не понимаю, и они заставляют меня снова и снова возвращаться к этому вопросу». Меня поразило, что он словно угадал мои мысли. Я сказал, что мне представился досмотр в аэропорту — металлоискатель.

Он снова поднял брови: «Для анализа очень существенно, что у вас возник этот образ. В нём есть что-то о свободе и безопасности. Вы можете пройти мою проверку и начать анализ у меня. Но пройдём ли мы вашу проверку? Пока мы этого не знаем. Покажет только опыт». Как бы точно ни прозвучали его слова, я почувствовал: мой анализ уже начался. Передо мной был чуткий, вдумчивый человек, которому я мог сказать всё, что хотел.

Я ответил: «Доктор Бион, спасибо, что приняли меня. Я всегда чувствовал, что кино даёт мне свободу: я работаю с образами и музыкой. Я сделаю всё, что смогу, чтобы помочь себе в этой работе».

Он сказал: «Продолжайте говорить честно всё, что приходит вам в голову. Не беспокойтесь о том, что можете задеть мои чувства. Давайте посвятим это время знакомству с Клинтом Иствудом». Затем выдержал паузу и добавил: «Младшим».

Меня поразило, что он заговорил о своих чувствах. Я спросил: «Вы читаете мысли? Если да, то должны знать: я думаю, что вы не только чуткий, но и вдумчивый человек».

«Послушайте, мистер Иствуд… Можно я буду называть вас Клинтом? Мы оба думаем и свободно анализируем друг друга. Между нами возникает смысл, о котором невозможно с уверенностью сказать, кому он принадлежит. Именно в том, чего мы пока не знаем, и появляется возможность развиваться».

Я молчал, обдумывая услышанное. Мне предстояло выдержать неопределённость этой встречи. Я ещё не знал, что поможет мне принимать решения о собственной жизни, и должен был дать себе время.

«Наше время закончилось», — сказал он, указав на часы. Я люблю часы и обратил внимание на марку — Burberry. Посмотрел на свои: прошло сорок пять минут. Он взял лежавший рядом ежедневник и спросил, смогу ли я прийти в понедельник в час дня. Я ответил, что время мне подходит, хотя чувствовал сильное беспокойство. Позднее, когда я рассказал ему об этом, он произнёс слова, которые мне запомнились: «Это эмоциональная буря, вызванная нашей встречей. Такое происходит с каждым, кто позволяет другому прикоснуться к своей личности, разуму, душе — как бы мы это ни называли. В анализе это переживается особенно остро. Мы пытаемся извлечь пользу из трудного положения».

Этот момент стал для меня одним из самых значимых в анализе. Чтобы продолжать творить, приходилось принимать решения: что сохранить в своей жизни, а с чем расстаться. Даже из неудачного опыта можно было что-то вынести.

Позже я на некоторое время занялся политикой и стал мэром Кармела. С годами моя работа менялась. Я пробовал новое и рисковал; иногда это приносило плоды. Я начал понимать собственную печаль и вместе с этим узнавать, что такое счастье. Сталкиваясь со своим незнанием, учился мудрости. Замечая собственную жестокость, обнаруживал в себе и способность к мягкости.

Об этом напоминает мой недавний разговор с другом, автором песен Тоби Кейтом. Я сказал, что на следующей неделе мне исполнится восемьдесят восемь. Он спросил, чем я собираюсь заняться. Я ответил, что начинаю снимать фильм. «Как тебе это удаётся?» — удивился он: в таком возрасте я по-прежнему брался за большую, напряжённую работу. «Я не пускаю старика внутрь», — сказал я.

Мой ответ, видимо, вызвал одну из тех эмоциональных бурь, о которых говорил доктор Бион. Тоби написал песню для моего фильма «Наркокурьер» — The Mule.

Я очень скучаю по доктору Биону.