Фетиш, БДСМ и диагноз: что именно возбуждает человека?

Диагноз описывает состояние. Смысл приходится искать

Международные диагностические системы проводят границу по-разному. В МКБ-11 Всемирной организации здравоохранения больше нет отдельных диагнозов «фетишизм» и «садомазохизм». Внимание сосредоточено на отсутствии согласия, выраженном страдании и опасности серьёзного вреда. Американское руководство DSM сохраняет диагнозы фетишистического расстройства, расстройства сексуального мазохизма и сексуального садизма. При этом необычный интерес сам по себе диагнозом не считается. Осуждение окружающих тоже нельзя принимать за доказательство болезни. Материалы ВОЗ по МКБ-11, разъяснение Американской психиатрической ассоциации.

Критерии помогают врачу оценить состояние и решить, нужна ли помощь. Они мало рассказывают о том, почему сексуальная жизнь конкретного человека приняла именно такую форму.

Двое могут описать своё предпочтение одним словом — «мазохизм». Для одного боль связана с доверием: он позволяет партнёру приблизиться к тому, чего обычно тщательно избегает. Для другого она приносит облегчение после мучительного чувства вины. Третий почти не способен испытать возбуждение без унижения и сам устал от того, что близость всякий раз требует одной и той же сцены. Это возможные психоаналитические прочтения, а не готовые объяснения, которые можно применить по названию практики.

Сексуальное возбуждение вообще редко бывает связано только с телесным ощущением. Человека волнует, кто находится рядом, что тот знает о нём, чего хочет, насколько ему можно доверять. В конкретной сцене могут соединяться страх и безопасность, желание отпустить контроль или, напротив, получить его. Физическое действие остаётся тем же; психическое значение меняется.

Символ здесь не обязательно работает как шифр, в котором боль всегда означает одно, а власть — другое. Он приобретает смысл в истории человека. Иногда эта история постепенно становится доступна в разговоре. Иногда человек хорошо знает, что ему нравится, и не испытывает потребности искать этому глубинное объяснение.

Фрейд и неудобное слово «извращение»

Фрейд писал об «извращениях» в то время, когда сексуальную норму определяли гораздо уже, чем сейчас. В «Трёх очерках по теории сексуальности» он рассматривал отклонения от общепринятой сексуальной цели, но одновременно показывал: желание человека устроено сложнее схемы «здоровое — всё остальное». Взгляд, прикосновение, отдельная часть тела, фантазия могут участвовать в возбуждении и у людей, которых никто не счёл бы больными. Особое значение для Фрейда имели исключительность и фиксация — ситуация, когда один сценарий вытесняет другие возможности сексуальной жизни.

Позже, в статье «Фетишизм» 1927 года, он предложил более определённую теорию. Согласно ей, мальчик замечает, что у матери нет пениса, и сталкивается с пугающей для него мыслью о возможности утраты собственного. Фетиш помогает удержать противоречие: одна часть психики признаёт увиденное, другая отрицает его значение. Два несовместимых представления существуют рядом. Фрейда интересовал предмет, вызывающий возбуждение, и психическая работа, которую этот предмет выполняет.

Сегодня это объяснение нельзя превращать в универсальный ответ на вопрос о фетишах. Человек говорит, что его возбуждает определённая ткань или обувь, — из этого невозможно вывести его детские переживания. Даже если пользоваться фрейдовской теорией, значение предмета нужно исследовать, а не угадывать.

Порой важнее оказывается то, как человек обращается со своим желанием. Он может свободно включать фетиш в близость и обходиться без него. А может переживать, что без определённой вещи партнёр почти перестаёт для него существовать как желанный человек. Что произойдёт, если вещи не окажется рядом? Возникнет досада, тревога, ярость, ощущение собственной беспомощности? В этих реакциях уже проступает что-то большее, чем предпочтение.

Почему возбуждает боль

В работе «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд прямо столкнулся с загадкой: почему переживание, от которого человек обычно стремится защититься, может становиться источником удовольствия? Он различал несколько форм мазохизма, включая сексуальный и моральный. Его интересовало, как телесное возбуждение соединяется с переживаниями вины, наказания и подчинения.

Но боль в сексуальной сцене не всегда означает желание быть наказанным. Иногда человек испытывает возбуждение от того, что может на время отказаться от необходимости всё контролировать. Он привык следить за собой, угадывать чужие ожидания, держаться собранно. В согласованной сцене с партнёром появляется возможность перестать руководить каждым движением. Для другого смысл окажется почти противоположным: боль позволяет самому определить её начало, предел и конец. То, что прежде переживалось как беспомощность, теперь происходит в пространстве, где он может сказать «стоп».

Бывают и более тяжёлые переживания. Человек словно ищет подтверждения давнему убеждению, что любовь нельзя получить без страдания. Или только через унижение чувствует себя замеченным. В аналитической работе такие связи могут открыться, если человек замечает их сам: в фантазиях, отношениях, в том, как он говорит о себе после близости.

Сходство сексуальной сцены с жизненной историей ещё не доказывает причинную связь. Здесь легко увлечься толкованием и пропустить живого человека, который сидит напротив.

Моральный мазохизм, о котором писал Фрейд, заметен и вне сексуальности. Человек срывает важное для себя дело именно тогда, когда оно начинает удаваться. Вновь выбирает отношения, в которых его унижают, хотя хочет другой жизни. Хороший период вызывает тревогу; неприятность приносит странное облегчение — всё снова знакомо.

И здесь требуется осторожность. Человек может оставаться в опасных отношениях из-за зависимости, угроз или отсутствия поддержки. Назвать его «мазохистом» по одному факту пребывания в этих отношениях — значит не увидеть обстоятельств и переложить на него ответственность за чужое насилие.

Почему возбуждает возможность причинять боль

С садизмом вопрос становится ещё острее. Что именно приносит удовольствие: телесная реакция партнёра, власть, его доверие, возможность нарушить запрет? Или чувство, что другой наконец оказался слабее?

Отто Кернберг писал о связи сексуального возбуждения и агрессии. По его мнению, садомазохистские элементы встречаются и в обычных любовных отношениях. Возбуждение может включать игру с властью, запретом и уязвимостью. Это ещё не говорит о тяжёлой патологии. Кернберга интересовало, что происходит с отношением к партнёру внутри такой игры: может ли человек сохранять привязанность и учитывать чувства другого или возбуждение требует всё более полного подчинения партнёра сценарию.

Здесь возникает тема нарциссизма. Я использую это слово в психоаналитическом смысле — как разговор о том, насколько устойчиво человек переживает собственную ценность и что с ним происходит, когда другой не подтверждает его желания. Не следует делать из него диагноз всякий раз, когда кому-то нравится доминирующая роль.

У одного человека согласованная власть в сексуальной сцене остаётся игрой. Партнёр может отказаться, рассмеяться, предложить другую форму близости. От этого не разрушается ни желание, ни отношение к нему.

Для другого отказ переносится мучительно. Он воспринимает его как унижение, после которого хочется вернуть себе чувство силы. Возбуждение оказывается тесно связано с доказательством собственного превосходства. Чужая уязвимость становится способом почувствовать себя значительным. Если человек замечает такое движение в себе, ему есть что исследовать. Если он перестаёт считаться с отказом, вопрос уже касается безопасности другого.

Психоаналитик Роберт Столлер исследовал в некоторых устойчивых сексуальных сценариях связь возбуждения с враждебностью. В книге «Извращение: эротическая форма ненависти» он описывал, как пережитое унижение может возвращаться в фантазии, где человек меняет позиции и получает власть. Это одна теория о некоторых случаях. Использовать её как характеристику всех людей, практикующих БДСМ, было бы ошибкой.

Когда сценарий начинает управлять человеком

Психоанализ может многое сказать о символическом значении фантазии, но аналитик работает с тем, что происходит в жизни человека. Может ли он выбирать? Способен ли говорить о желании и слышать ответ? Есть ли у него близость за пределами строго заданной сцены? Что он чувствует после неё?

Представим человека, который говорит: «Меня пугает мой фетиш. Я хочу от него избавиться». Пока непонятно, что именно его мучает. Он больше не может возбудиться без определённого предмета? Боится признаться партнёру? Когда-то его высмеяли, и теперь он сам повторяет этот приговор? Или он замечает, что начинает нарушать чужие границы?

Все четыре истории нельзя лечить одним объяснением.

В другом случае человек приходит после ссоры с партнёром. Тот отказался от определённой практики, а отказ переживается как полное отвержение: «Если меня любят, должны на это согласиться». Работа может постепенно привести к вопросу, почему отдельное желание другого так трудно выдержать. Сексуальная сцена здесь становится местом, где проявляется более широкий конфликт в отношениях.

Иногда человеку нужна помощь с риском утраты контроля, опасными действиями или угрозой другому. Аналитическое исследование не заменяет оценку такого риска. Отсутствие согласия нельзя объяснить символизмом и на этом успокоиться. Если нужна медицинская помощь, её оказывает врач; если пострадал другой человек, на первом месте его безопасность.

Поэтому мне трудно ответить одним словом на вопрос «садизм или мазохизм — это нормально?». Одинаковое название может скрывать разные отношения с собой и с партнёром. Для одного человека практика остаётся частью разнообразной сексуальной жизни. Для другого она становится единственным способом почувствовать возбуждение, власть или собственную ценность. Кто-то страдает от самой жёсткости сценария. Кто-то — от стыда, с которым живёт рядом с вполне согласованным желанием.

Вопрос о норме никуда не исчезает. Просто одного названия практики для ответа недостаточно. Психоанализ предлагает задержаться там, где появляется самое интересное и самое трудное: почему именно это вызывает желание у этого человека — и что происходит с ним и с другим, когда желание получает своё выражение. Однако внимание государства, и минздрава в частности, к этому вопросу вызывает тревогу.