Интервью с Зигмундом Фрейдом: о жизни, смерти и психоанализе
Вступление Джорджа Сильвестра Вирека
Зигмунд Фрейд так давно занимает важное место в интеллектуальной жизни мира, что, подобно Бернарду Шоу, почти перестал восприниматься просто как человек. Он стал силой культуры, которой можно отвести определённое место в истории цивилизации. «Меня сравнивали с Колумбом, Дарвином, Кеплером — и объявляли страдающим прогрессивным параличом», — замечает сам Фрейд, обозревая историю психоанализа. Даже сегодня некоторые считают его научным авантюристом. Будущее назовёт его Колумбом бессознательного. Колумб искал новый путь в Китай и открыл континент. Фрейд пытался найти новый метод лечения душевных расстройств и открыл скрытый материк человеческой психики.
Фрейд показывает нам действующие внутри нас силы, связывающие нас с собственным детством и с прошлым человечества. В свете психоанализа мы впервые можем понять загадку человеческой природы. Мне несколько раз доводилось быть гостем Фрейда. Каждая встреча открывала новые стороны его удивительной личности.
Дж. С. В., 1927
Интервью с Зигмундом Фрейдом
Зигмунд Фрейд: Семьдесят лет научили меня принимать жизнь с радостным смирением.
Так говорил профессор Зигмунд Фрейд, великий австрийский исследователь скрытых глубин души. Подобно Эдипу — трагическому греческому герою, чьё имя столь тесно связано с основными положениями психоанализа, — Фрейд смело встретился со Сфинксом. Подобно Эдипу, он разгадал его загадку. По крайней мере, никто из смертных не подошёл ближе к объяснению тайны человеческого поведения.
Фрейд для психологии — то же, что Галилей для астрономии. Он — Колумб бессознательного. Он открывает новые горизонты, исследует новые глубины. Расшифровав скрытый смысл записей на скрижалях бессознательного, он изменил наши представления о связях между всеми явлениями жизни.
Мы беседовали в летнем доме Фрейда на Земмеринге, в австрийских Альпах, куда любит съезжаться фешенебельная Вена. В прошлый раз я видел основателя психоанализа в его скромном доме в австрийской столице. За прошедшие годы на его лбу прибавилось морщин; бледность учёного стала заметнее. Лицо осунулось, словно от боли. Ум оставался живым, дух — несокрушённым, а учтивость — безупречной, как прежде, но небольшое затруднение речи меня встревожило.
Оказалось, что из-за злокачественного поражения верхней челюсти потребовалась операция. С тех пор Фрейд носит протез, помогающий ему говорить. Само по себе это не хуже, чем носить очки. Приспособление смущает Фрейда больше, чем его посетителей: после нескольких минут разговора почти перестаёшь его замечать, а в удачные дни не замечаешь вовсе. Для самого Фрейда оно остаётся постоянным источником неудобств.
Зигмунд Фрейд: Я терпеть не могу свою искусственную челюсть: борьба с этим механизмом отнимает столько драгоценных сил. И всё же я предпочитаю искусственную челюсть полному её отсутствию. Я по-прежнему предпочитаю существование небытию. Возможно, боги добры к нам: с возрастом они делают жизнь всё менее приятной. В конце концов смерть начинает казаться менее невыносимой, чем множество тягот, которые мы несём.
Фрейд отказывается считать, что судьба питает к нему особую враждебность.
Зигмунд Фрейд: Почему я должен ожидать для себя особых милостей? Старость со всеми её очевидными неудобствами приходит ко всем. Одного она поражает здесь, другого — там. И всегда удар приходится по жизненно важному месту. Окончательная победа неизменно остаётся за Червём-победителем.
Гаснет свет — гаснет весь, до конца!
И над каждой дрожащей фигурой
Опускается саван-завеса,
Налетев, словно вихрь бури.
И, поднявшись, побледневшие ангелы,
Открывая лицо, возвещают:
Эта пьеса — трагедия «Человек»,
А её герой — Червь-победитель.
Зигмунд Фрейд: Я не восстаю против всеобщего порядка. В конце концов, я прожил больше семидесяти лет. У меня было достаточно еды. Многое доставляло мне радость: близость жены, мои дети, закаты. Я наблюдал, как весной растут растения. Время от времени пожимал дружескую руку. Раз или два мне встретился человек, который почти меня понимал. Чего ещё я могу желать?
Джордж Сильвестр Вирек: У вас была слава. Ваша работа влияет на литературу во всех странах. Благодаря вам человек иначе смотрит на жизнь и на самого себя. А недавно, в день вашего семидесятилетия, весь мир объединился, чтобы воздать вам почести, — за исключением вашего собственного университета!
Зигмунд Фрейд: Если бы Венский университет признал меня, это лишь поставило бы меня в неловкое положение. Нет причин, по которым он должен принимать меня или моё учение только потому, что мне исполнилось семьдесят. Я не придаю круглым датам чрезмерного значения. Слава приходит лишь после смерти, а то, что будет потом, меня, откровенно говоря, не занимает. К посмертной славе я не стремлюсь. Моя скромность — не добродетель.
Джордж Сильвестр Вирек: Разве для вас ничего не значит, что ваше имя будет жить?
Зигмунд Фрейд: Ровным счётом ничего — даже если оно сохранится, в чём ещё нельзя быть уверенным. Меня гораздо больше заботит судьба моих детей. Надеюсь, их жизнь не будет слишком тяжёлой. Я не могу существенно её облегчить: война почти уничтожила моё скромное состояние, накопления всей жизни. К счастью, старость пока не стала слишком тяжёлой ношей. Я могу продолжать работать! Работа по-прежнему доставляет мне удовольствие.
Мы ходили взад и вперёд по узкой дорожке в саду на крутом склоне. Своими чуткими руками Фрейд бережно коснулся цветущего куста.
Зигмунд Фрейд: Этот цветок интересует меня гораздо больше, чем всё, что может случиться со мной после смерти.
Джордж Сильвестр Вирек: Значит, вы всё-таки глубокий пессимист?
Зигмунд Фрейд: Нет. Я не позволяю философским размышлениям портить удовольствие от простых вещей.
Джордж Сильвестр Вирек: Вы верите, что личность в какой-либо форме сохраняется после смерти?
Зигмунд Фрейд: Я об этом не думаю. Всё живое погибает. Почему я должен уцелеть?
Джордж Сильвестр Вирек: А вам хотелось бы вернуться в каком-нибудь облике, вновь собраться из праха? Иными словами, разве вы не желаете бессмертия?
Зигмунд Фрейд: Откровенно говоря, нет. Если понимаешь эгоистические побуждения, лежащие в основе человеческого поведения, малейшее желание вернуться пропадает. Жизнь, движущаяся по кругу, оставалась бы всё той же. Даже если бы вечное возвращение, говоря словами Ницше, вновь облекло нас в плоть, что толку без памяти? Между прошлым и будущим не было бы никакой связи. Лично меня вполне устраивает мысль, что бесконечная морока жизни однажды закончится. Наша жизнь неизбежно состоит из компромиссов; это непрерывная борьба Я со своим окружением. Желание чрезмерно продлить её представляется мне нелепым.
Джордж Сильвестр Вирек: Вы не одобряете попыток вашего коллеги Штейнаха продлить человеческую жизнь?
Зигмунд Фрейд: Штейнах не пытается продлить жизнь. Он лишь борется со старостью. Обращаясь к запасам сил в самом организме, он помогает тканям сопротивляться болезням. Операция Штейнаха иногда останавливает неблагоприятные биологические процессы, например рак, на ранней стадии. Она делает жизнь более сносной, но не придаёт ей ценности. Нет причин стремиться жить дольше. Зато есть все основания желать прожить жизнь с наименьшими возможными неудобствами. Я достаточно счастлив, потому что благодарен за отсутствие боли, за маленькие радости жизни, за моих детей и мои цветы!
Джордж Сильвестр Вирек: Бернард Шоу считает, что нам отведено слишком мало лет. По его мнению, человек может продлить свою жизнь, если направит силу воли на силы эволюции. Он полагает, что человечество способно вернуть себе долголетие патриархов.
Зигмунд Фрейд: Возможно, сама смерть не является биологической необходимостью. Возможно, мы умираем потому, что хотим умереть. Подобно тому как в нас одновременно живут любовь и ненависть к одному человеку, всякая жизнь соединяет стремление сохранить себя с противоположным стремлением к собственному уничтожению. Как растянутая резинка стремится принять прежнюю форму, так и всякая живая материя, сознательно или бессознательно, стремится вернуться к полному, абсолютному покою неорганического существования. Желание смерти и желание жизни обитают в нас рядом.
Зигмунд Фрейд: Смерть — спутница Любви. Вместе они правят миром. Об этом моя книга «По ту сторону принципа удовольствия». Поначалу психоанализ предполагал, что Любовь имеет решающее значение. Сегодня мы знаем: Смерть столь же существенна. С биологической точки зрения всякое живое существо, как бы ярко ни горела в нём жизнь, жаждет нирваны, прекращения «лихорадки по имени жизнь», покоя на лоне Авраамовом. Это желание может скрываться за разными выражениями. Но конечная цель жизни — её собственное угасание!
Джордж Сильвестр Вирек: Это философия саморазрушения! Она оправдывает самоубийство. Логически она должна вести к всеобщему самоубийству, которое представлял Эдуард фон Гартман.
Зигмунд Фрейд: Человечество не выбирает самоубийство, потому что закон его существования противится прямому пути к цели. Жизнь должна пройти свой круг. У всякого нормального человека желание жить достаточно сильно, чтобы уравновесить желание смерти, хотя в конце концов последнее оказывается сильнее. Можно допустить фантастическую мысль: смерть приходит по нашей собственной воле. Возможно, мы могли бы победить её, если бы у неё не было союзника в нас самих. В этом смысле, — добавил Фрейд с улыбкой, — пожалуй, можно сказать, что любая смерть — замаскированное самоубийство.
В саду похолодало. Мы продолжили разговор в кабинете. На письменном столе лежала стопка рукописей, исписанных аккуратным почерком Фрейда.
Джордж Сильвестр Вирек: Над чем вы работаете?
Зигмунд Фрейд: Я пишу в защиту немедицинского анализа — психоанализа, которым занимаются люди без врачебного образования. Врачи хотят запретить его всем, у кого нет медицинской лицензии. История, старая плагиаторша, повторяет себя после каждого открытия. Сначала врачи борются с каждой новой истиной. Потом пытаются установить на неё монополию.
Джордж Сильвестр Вирек: Много ли поддержки вы получили от людей без медицинского образования?
Зигмунд Фрейд: Некоторые из моих лучших учеников — не врачи.
Джордж Сильвестр Вирек: А вы сами много практикуете?
Зигмунд Фрейд: Разумеется. Прямо сейчас я работаю над трудным случаем, распутываю психические конфликты интересного нового пациента. Моя дочь, как вы видите, тоже психоаналитик…
В этот момент появилась Анна Фрейд. За ней шёл её пациент — одиннадцатилетний мальчик с явно англосаксонскими чертами лица. Он выглядел совершенно счастливым и, казалось, вовсе не подозревал о каких-либо конфликтах или сложностях собственной личности.
Джордж Сильвестр Вирек: Вы когда-нибудь анализируете самого себя?
Зигмунд Фрейд: Конечно. Психоаналитик должен постоянно анализировать себя. Анализируя себя, мы лучше понимаем других. Психоаналитик подобен козлу отпущения у древних евреев: другие возлагают на него свои грехи. Ему приходится применять всё своё искусство, чтобы освободиться от этого бремени.
Джордж Сильвестр Вирек: Мне всегда казалось, что психоанализ неизбежно прививает всем, кто им занимается, дух христианского милосердия. В человеческой жизни нет ничего, чего он не помог бы понять. Tout comprendre, c’est tout pardonner — «Всё понять — значит всё простить».
Зигмунд Фрейд: Напротив! — прогремел Фрейд, и лицо его обрело суровость древнееврейского пророка. — Всё понять вовсе не значит всё простить. Психоанализ учит нас тому, что можно выносить, и тому, чего следует избегать. Он показывает, что необходимо искоренять. Из знания отнюдь не следует терпимость ко злу.
Внезапно я понял, почему Фрейд так ожесточённо ссорился с последователями, которые от него отступали, почему он не мог простить им ухода с прямого пути ортодоксального психоанализа. Его чувство правоты — наследие предков. Он гордится этим наследием, как и своим происхождением.
Зигмунд Фрейд: Мой язык — немецкий. Моя культура и мои знания — немецкие. В интеллектуальном отношении я считал себя немцем, пока не заметил роста антисемитских предрассудков в Германии и немецкоязычной Австрии. С тех пор я больше не считаю себя немцем. Я предпочитаю называть себя евреем.
Это замечание несколько меня разочаровало. Мне представлялось, что дух Фрейда должен пребывать на высотах, недоступных национальным предубеждениям и личной обиде. И всё же именно его негодование, его искренний гнев делали его по-человечески ближе. Ахилл был бы невыносим, если бы не его пятка!
Джордж Сильвестр Вирек: Я рад, господин профессор, что и у вас есть комплексы, что и вы обнаруживаете свою человеческую уязвимость.
Зигмунд Фрейд: Наши комплексы — источник нашей слабости. Но нередко они же становятся источником силы.
Джордж Сильвестр Вирек: Интересно, какие комплексы у меня!
Зигмунд Фрейд: Серьёзный анализ занимает по меньшей мере год. Иногда два или три. Вы многие годы своей жизни посвящаете охоте за знаменитостями. Год за годом вы ищете выдающихся людей своего поколения — неизменно мужчин старше вас. Среди них были Рузвельт, кайзер, Гинденбург, Бриан, Фош, Жоффр, Георг Брандес, Герхарт Гауптман и Джордж Бернард Шоу…
Джордж Сильвестр Вирек: Это часть моей работы.
Зигмунд Фрейд: Но это и ваше личное предпочтение. Великий человек — символ. За вашими поисками стоит потребность сердца. Вы ищете великого человека, который заменил бы вам отца. Это часть вашего отцовского комплекса.
Я горячо возразил. Но, поразмыслив, подумал, что в его мимоходом высказанном предположении может быть истина, о которой я сам не подозревал. Возможно, то же побуждение привело меня и к нему.
Зигмунд Фрейд: В вашем «Вечном жиде» вы продолжаете этот поиск в прошлом. Вы всегда остаётесь Искателем Людей.
Джордж Сильвестр Вирек: Хотел бы я остаться здесь достаточно надолго, чтобы взглянуть на собственное сердце вашими глазами. Возможно, я бы умер от ужаса, увидев свой образ, как при встрече с Медузой! Но боюсь, я слишком хорошо знаком с психоанализом. Я всё время предугадывал бы — или пытался предугадать — ваши намерения.
Зигмунд Фрейд: Ум пациента не помеха. Напротив, иногда он облегчает работу.
В этом основатель психоанализа расходится со многими последователями, которым не нравится самостоятельность пациента во время исследования. Большинство аналитиков применяют фрейдовский метод свободных ассоциаций: предлагают говорить всё, что приходит в голову, каким бы глупым, непристойным, неуместным или не относящимся к делу это ни казалось. По внешне незначительным следам они находят логово психических драконов, преследующих пациента. Его стремление активно сотрудничать вызывает у них опасения: едва направление поиска станет ему понятно, его желания и сопротивления, бессознательно оберегающие свои тайны, могут сбить охотника со следа. Фрейд тоже признаёт такую опасность.
Джордж Сильвестр Вирек: Я порой думаю: не были бы мы счастливее, если бы меньше знали о процессах, формирующих наши мысли и чувства? Прослеживая каждое чувство до породивших его комплексов, психоанализ лишает жизнь последнего очарования. Нас едва ли радует открытие, что в сердце каждого таятся дикарь, преступник и зверь.
Зигмунд Фрейд: Что вы имеете против зверей? Я бесконечно предпочитаю общество животных человеческому.
Джордж Сильвестр Вирек: Почему?
Зигмунд Фрейд: Потому что они гораздо проще. Они не страдают от раздвоенности личности, распада Я, возникающего из попыток человека приспособиться к требованиям цивилизации, слишком высоким для его интеллектуального и психического устройства. Дикарь, подобно зверю, жесток, но ему чужда мелочная низость цивилизованного человека. Эта низость — месть обществу за налагаемые ограничения. Такое мстительное чувство движет профессиональным исправителем нравов и любителем вмешиваться в чужие дела. Дикарь может отрубить вам голову, съесть вас, подвергнуть пыткам, но избавит от непрерывных мелких уколов, которые порой делают жизнь в цивилизованном обществе почти невыносимой.
Зигмунд Фрейд: Самые неприятные привычки и особенности человека — лживость, трусость, неуважение — рождаются из неполного приспособления к сложной цивилизации. Они возникают из конфликта между влечениями и культурой. Насколько приятнее простые, непосредственные, сильные чувства собаки, которая виляет хвостом или лаем выражает недовольство! Чувства собаки, — задумчиво добавил Фрейд, — напоминают героев древности. Возможно, поэтому мы бессознательно называем собак именами античных героев — Ахилла, Гектора.
Джордж Сильвестр Вирек: Мой доберман как раз носит имя Аякс.
Фрейд улыбнулся.
Джордж Сильвестр Вирек: Я рад, что он не умеет читать. Он наверняка стал бы менее приятным домочадцем, если бы мог вылаивать свои суждения о психических травмах и эдиповых комплексах! Даже вы, профессор, находите существование слишком сложным. Но мне кажется, что за сложности современной цивилизации отчасти отвечаете вы сами. До изобретения психоанализа мы не знали, что нашей личностью управляет воинствующее полчище весьма неприятных комплексов. Психоанализ превратил жизнь в запутанную головоломку.
Зигмунд Фрейд: Ничуть. Психоанализ упрощает жизнь. После анализа мы достигаем нового синтеза. Психоанализ разбирает путаницу разрозненных побуждений и пытается намотать каждую нить на её катушку. Или, если сменить образ, даёт человеку нить, ведущую из лабиринта собственного бессознательного.
Джордж Сильвестр Вирек: И всё же кажется, что жизнь никогда ещё не была столь сложной. Каждый день новая идея, предложенная вами или вашими учениками, делает человеческое поведение ещё более загадочным и противоречивым.
Зигмунд Фрейд: По крайней мере, психоанализ никогда не закрывает дверь перед новой истиной.
Джордж Сильвестр Вирек: Некоторые ваши ученики, более ортодоксальные, чем вы сами, держатся за каждое ваше высказывание.
Зигмунд Фрейд: Жизнь меняется. Психоанализ тоже меняется. Мы стоим лишь у истоков новой науки.
Джордж Сильвестр Вирек: Созданное вами научное здание кажется мне очень сложным. Его опоры — теория «замещения», «детской сексуальности», «символики сновидений» и прочее — выглядят достаточно прочными.
Зигмунд Фрейд: И всё же повторяю: мы лишь в начале пути. Я сам только начинаю. Мне удалось откопать несколько погребённых памятников в глубинных слоях психики. Но там, где я нашёл несколько храмов, другие, возможно, откроют континент.
Джордж Сильвестр Вирек: Вы по-прежнему придаёте наибольшее значение сексуальности?
Зигмунд Фрейд: Отвечу словами вашего поэта Уолта Уитмена: «Но всего недоставало бы, если бы недоставало пола». Я уже объяснил вам, что сегодня придаю почти такое же значение тому, что лежит «по ту сторону» удовольствия, — смерти, отрицанию жизни. Это стремление объясняет, почему некоторые любят боль: она становится шагом к уничтожению. Оно объясняет, почему все ищут покоя и почему поэты благодарят…
…какие бы ни были боги,
За то, что жизнь не вечна,
Что мёртвые не воскресают,
Что даже самая усталая река
Где-нибудь спокойно впадает в море.
Джордж Сильвестр Вирек: Шоу, как и вы, не хочет жить вечно. Но, в отличие от вас, считает сексуальность неинтересной.
Зигмунд Фрейд: Шоу, — ответил Фрейд с улыбкой, — не понимает сексуальности. Он совершенно не представляет себе любви. Ни в одной его пьесе нет настоящей любовной истории. Любовь Цезаря — возможно, величайшую страсть в истории — он превращает в шутку. Сознательно, если не злонамеренно, лишает Клеопатру величия и превращает её в незначительную легкомысленную девчонку. Причина этого странного отношения к любви и отрицания главной движущей силы человеческих дел заключена в его психологии. Именно это, несмотря на огромный ум Шоу, лишает его пьесы всеобщей притягательности. В одном из предисловий он сам подчёркивает аскетическую черту своего темперамента.
Зигмунд Фрейд: Возможно, я допустил немало ошибок. Но я уверен, что не ошибся, подчеркнув преобладающее значение сексуального влечения. Именно из-за своей силы оно чаще всего сталкивается с условностями и защитными установлениями цивилизации. Защищаясь, человечество старается отрицать его первостепенное значение. «Поскреби русского — найдёшь татарина», — гласит пословица. Проанализируйте любое человеческое чувство, каким бы далёким оно ни казалось от сексуальности, и вы непременно где-нибудь обнаружите первичный импульс, которому обязана своим продолжением сама жизнь.
Джордж Сильвестр Вирек: Вам определённо удалось убедить в этом современных писателей. Психоанализ придал литературе новую напряжённость.
Зигмунд Фрейд: И сам многое получил от литературы и философии. Ницше был одним из первых психоаналитиков. Поразительно, насколько его интуиция предвосхитила наши открытия. Никто глубже не осознал двойственности побуждений человеческого поведения и стремления принципа удовольствия к безграничному господству. Его Заратустра говорит…
Боль говорит: «Уйди!»
А радость вечности желает,
Глубокой, глубокой вечности.
Зигмунд Фрейд: В Австрии и Германии психоанализ, возможно, обсуждают меньше, чем в Соединённых Штатах, но его влияние на литературу всё равно огромно. Томас Манн и Гуго фон Гофмансталь многим нам обязаны. Развитие Шницлера во многом шло параллельно моему. Он поэтически выражает многое из того, что я пытаюсь передать научным языком. Впрочем, доктор Шницлер и сам учёный, а не только поэт.
Джордж Сильвестр Вирек: А вы — поэт и учёный одновременно. Американская литература пропитана психоанализом. Руперт Хьюз, Харви О’Хиггинс и другие выступают вашими толкователями. Трудно открыть новый роман, не встретив упоминания о психоанализе. Среди драматургов вам многим обязаны Юджин О’Нил и Сидни Говард. «Серебряная нить», например, — по сути, драматическое воплощение эдипова комплекса.
Зигмунд Фрейд: Знаю. Мне приятен этот комплимент, но моя популярность в Соединённых Штатах меня пугает. Американский интерес к психоанализу недостаточно глубок. Широкая популяризация ведёт к поверхностному принятию без серьёзного исследования. Люди повторяют выражения, услышанные в театре или прочитанные в прессе. Им кажется, что они понимают психоанализ, потому что умеют воспроизводить его жаргон! Я предпочитаю более основательное изучение в европейских центрах.
Зигмунд Фрейд: Америка первой официально признала меня. Университет Кларка присвоил мне почётную степень, когда в Европе я ещё оставался изгоем. И всё же Америка внесла мало оригинального в изучение психоанализа. Американцы умеют обобщать, но редко мыслят творчески. Кроме того, медицинская корпорация в Соединённых Штатах, как и в Австрии, пытается присвоить себе всю эту область. Оставить психоанализ исключительно в руках врачей было бы губительно для его развития. Медицинское образование столь же часто мешает аналитику, сколь помогает. Оно становится помехой, когда принятые научные условности слишком прочно закрепляются в уме учащегося.
Фрейд должен говорить правду любой ценой! Он не может заставить себя льстить Америке, где у него больше всего почитателей. Даже в семьдесят лет он не способен сделать примирительный жест в сторону врачебного сообщества, которое и сейчас принимает его лишь скрепя сердце. При всей бескомпромиссной прямоте Фрейд — сама учтивость. Он терпеливо выслушивает любое замечание и никогда не пытается подавить собеседника своим авторитетом. Редкий гость уходит от него без подарка, без какого-нибудь знака гостеприимства.
Стемнело. Мне пора было на поезд — обратно в город, некогда хранивший имперское великолепие Габсбургов. Фрейд вместе с женой и дочерью поднялся по ступеням от своего горного дома к улице, чтобы проводить меня. Когда он махнул рукой на прощание, мне показалось, что он поседел ещё больше и выглядит печальным.
Зигмунд Фрейд: Только не изображайте меня пессимистом, — сказал он после последнего рукопожатия. — Я не презираю мир. Выражать презрение к миру — всего лишь другой способ заигрывать с ним, добиваться внимания и аплодисментов! Нет, я не пессимист, пока у меня есть дети, жена и цветы! У цветов, — добавил он с улыбкой, — к счастью, нет ни характера, ни комплексов. Я люблю свои цветы. И я не несчастлив — по крайней мере, не несчастнее других.
В ночи пронзительно свистнул мой поезд. Машина быстро повезла меня к станции. Слегка согбенная фигура и седая голова Зигмунда Фрейда медленно исчезли вдали. Подобно Эдипу, Фрейд слишком глубоко заглянул в глаза Сфинкса. Чудовище загадывает загадку каждому путнику. Того, кто не знает ответа, оно жестоко хватает и разбивает о скалы. И всё же, возможно, оно добрее к тем, кого уничтожает, чем к тем, кто разгадывает его тайну.