Случай, который я запомнил
Несколько лет назад, когда я проходил обучение по клинической психологии, на одно из занятий пришла девушка, с которой мы должны были проводить диагностику. Перед началом она рассказала свою историю, и именно этот рассказ я потом вспоминал, когда сталкивался с похожими случаями уже в практике.
Ей было около двадцати пяти лет, внешне она напоминала девушку из готической субкультуры, и рассказывала о нескольких эпизодах сексуального насилия, которые произошли с ней в разные периоды детства и подросткового возраста — примерно в семь, двенадцать и четырнадцать лет. Она подробно описывала произошедшее, а затем так же открыто говорила о своей взрослой сексуальной жизни, в которой присутствовали жёсткие сексуальные практики и элементы БДСМ.
Тогда для меня и возникло противоречие. Человек пережил ситуацию, связанную со страхом, болью и полной потерей контроля, поэтому первое сознательное предположение состоит в том, что во взрослой жизни он постарается избегать всего, что напоминает этот опыт. Иногда именно так и происходит: отдельные прикосновения, слова, позы или ситуации вызывают отвращение и страх. Но существует и другая возможность — психика возвращается к тому, что когда-то оказалось для неё непереносимым.
Психоанализ обратил внимание на эту странность очень давно. Почему человек воспроизводит отношения, от которых страдает, снова оказывается рядом с похожими людьми или повторяет ситуации, которые сознательно хотел бы больше никогда не переживать? В сексуальности это становится особенно заметно, поскольку возбуждение вообще плохо подчиняется нашим сознательным представлениям о том, что должно или не должно нас возбуждать.
Иногда психика возвращается к болезненному опыту потому, что пережитое продолжает действовать внутри человека и требует психической переработки.
Почему психика возвращается к болезненному
В 1920 году Фрейд публикует «По ту сторону принципа удовольствия», одну из работ, в которой его прежняя модель психической жизни начинает существенно усложняться. До этого принцип удовольствия занимал центральное место в объяснении работы психики: человек стремится уменьшить напряжение, получить удовлетворение и избежать неудовольствия. Но клинический опыт всё хуже укладывался в эту схему.
Фрейд видел людей, которые снова и снова воспроизводили ситуации, приносившие им страдание, возвращались к мучительным отношениям, повторяли неудачи и в переносе заново создавали то, от чего сознательно хотели избавиться. Отдельное место занимали травматические сновидения, в которых человек возвращался именно к событию, которое хотелось бы забыть. Если психика действительно подчиняется только принципу удовольствия, подобные повторения трудно объяснить.
Отсюда появляется идея навязчивого повторения, а сама работа постепенно приводит Фрейда к гораздо более радикальной гипотезе о влечениях жизни и смерти. Для нашей темы интереснее оставить в стороне всю метапсихологию влечения к смерти и посмотреть на один конкретный эпизод, который Фрейд описывает в этой работе.
Фрейд, навязчивое повторение и игра с катушкой
Фрейд наблюдает за игрой своего маленького внука. Ребёнок бросает привязанную к нитке катушку так, чтобы она исчезла из поля зрения, а затем возвращает её обратно. Исчезновение сопровождается знаменитым fort — «прочь», возвращение — da, «здесь».
Фрейд связывает эту игру с уходами матери. Когда мать уходила, ребёнок находился в пассивной позиции: решение принимал не он, он не мог остановить её уход и не мог заставить её вернуться тогда, когда ему хотелось. В игре происходит почти то же самое — объект исчезает и появляется снова, — но теперь катушку бросает сам ребёнок и сам же возвращает её назад.
Неприятное переживание воспроизводится, но позиция ребёнка внутри него меняется. То, что раньше происходило с ним, теперь производит он сам.
То, что когда-то произошло со мной без моего выбора, теперь могу воспроизвести и контролировать я сам.
Этот переход от пассивно пережитого к активно воспроизводимому оказался чрезвычайно важным для последующего психоаналитического понимания травмы. Человек возвращается к прежней ситуации, но возвращается уже с другой позиции.
Мне здесь нравится аналогия с компьютерной игрой. Представим уровень, который человек когда-то не смог пройти: игра закончилась в определённой точке, возможности что-либо изменить не было. Он возвращается к этому уровню снова и снова, причём возвращается именно туда, где когда-то потерпел поражение. Со стороны это может выглядеть странно — зачем постоянно возвращаться туда, где было плохо? Но теперь у него появляется возможность пройти тот же уровень иначе.
Возраст и психическое развитие
Когда мы говорим о травматическом опыте ребёнка, я бы не привязывался только к паспортному возрасту. Гораздо существеннее уровень психического развития человека в момент события. Пятнадцатилетний подросток может в каких-то областях функционировать значительно младше своего возраста, точно так же и взрослый человек в определённых отношениях способен оказываться в крайне инфантильной позиции.
Для травмы существенно то, какими психическими средствами человек располагает в момент происходящего: способен ли он понять ситуацию, придать ей смысл, сопротивляться, обратиться за помощью, отделить собственное желание от желания другого человека. У маленького ребёнка этих возможностей мало, особенно когда насилие совершает взрослый, от которого ребёнок зависит.
Иногда ребёнок понимает смысл произошедшего значительно позже. В момент самого события существует действие, телесное ощущение, страх, возбуждение или боль, но ещё отсутствует понятие, которым происходящее можно назвать. Он может узнать, что это было сексуальное насилие, от другого взрослого или осмыслить произошедшее спустя годы, когда уже способен понять сексуальный смысл того, что с ним делали.
Получается временной разрыв: событие уже произошло и оставило след, а возможность понять, что именно произошло, появляется значительно позже. Для психоанализа это существенный момент, потому что переживание может продолжать существовать и действовать задолго до того, как человек получает возможность связать его со словами и смыслом.
Ференци и «смешение языков»
В 1933 году Шандор Ференци публикует работу «Смешение языков между взрослыми и ребёнком. Язык нежности и язык страсти». Для понимания сексуального насилия над ребёнком это один из самых значимых текстов раннего психоанализа.
Ференци описывает ситуацию, в которой ребёнок и взрослый фактически говорят на разных психических языках. Ребёнок ищет близости, привязанности и нежности, тогда как взрослый вносит в эти отношения взрослую сексуальную страсть и приписывает ребёнку сексуальный смысл, которого в его переживании первоначально не было.
Особенно разрушительной такая ситуация становится тогда, когда сексуальное вторжение исходит от человека, которому ребёнок доверяет и от которого зависит. Один и тот же взрослый оказывается одновременно источником привязанности и страха, близости и опасности, а переживания, которые могли бы существовать раздельно, связываются друг с другом.
Тогда сексуальность может формироваться рядом с тревогой, подчинением, болью или ощущением власти другого человека. Это ещё ничего не говорит о том, какой будет взрослая сексуальная жизнь, но позволяет понять, почему связь между травматическим событием и последующим возбуждением бывает значительно сложнее формулы «ему это понравилось».
Травма, повторение и возвращение контроля
Вернусь к наблюдению, с которого начал этот текст. В ситуации сексуального насилия ребёнок практически лишён контроля: он не выбирает взрослого, не определяет момент начала и окончания происходящего, не устанавливает правил и иногда даже не понимает смысла действий, которые с ним совершаются.
Спустя годы похожие элементы могут появиться уже во взрослом сексуальном сценарии: подчинение, удерживание, грубость, боль, власть партнёра, иногда разыгрывание полной беспомощности. Внешне сцена способна напоминать прежний опыт, но внутри неё меняется положение самого человека, поскольку теперь он выбирает партнёра, соглашается на происходящее, определяет допустимые границы и сохраняет возможность прекратить ситуацию.
Даже тогда, когда сексуальный сценарий построен вокруг потери контроля, эта потеря контроля может быть предварительно выбрана самим человеком. Получается странная конструкция: я добровольно создаю ситуацию, в которой как будто перестаю распоряжаться происходящим, но само решение передать контроль принадлежит мне.
Повторяться может сама форма прежней ситуации — власть, подчинение, боль, беспомощность, — но положение человека внутри этой ситуации уже оказывается другим.
Здесь особенно легко совершить ошибку и решить, что человек просто хочет снова пережить насилие. Такое прочтение слишком буквальное, поскольку психическое повторение редко является точной копией прошлого. Иногда человеку требуются похожие декорации именно для того, чтобы внутри них оказаться уже в другой позиции.
Когда повторение становится частью сексуальности
Тогда первоначальное противоречие начинает выглядеть несколько иначе. Человек может возвращаться к элементам травматической ситуации без желания снова стать жертвой насилия. Его возбуждение оказывается связано с определённой интенсивностью переживания, с властью, подчинением, страхом, болью или потерей контроля, но теперь всё это существует внутри сексуальной ситуации, которую он сам выбрал.
Можно представить, что психика снова запускает старую сцену, только на этот раз пытается пройти её иначе. В каком-то смысле это похоже на ту самую игру с катушкой: объект снова исчезает, ситуация снова содержит потерю, но теперь нитка находится в руке самого ребёнка.
В психоаналитической работе вопрос возникает тогда, когда человек сам начинает замечать связь между своей историей и сексуальностью: почему именно эта ситуация возбуждает меня, почему мне необходим именно такой сценарий, почему одни формы близости вызывают желание, а другие оставляют равнодушным. Ответ редко находится сразу, и ещё реже он сводится к одному событию из прошлого.
Когда появляется больше свободы
Если в сексуальности человека действительно обнаруживается след пережитого насилия, это не означает, что насилие определило его сексуальность навсегда. Психика умеет обращаться с тем, что когда-то невозможно было ни понять, ни остановить: она возвращается к этому опыту, меняет его, включает в фантазии, иногда превращает прежнюю беспомощность в ситуацию, которой человек уже способен распоряжаться сам.
Поэтому само обнаружение такой связи не должно становиться ещё одним поводом для стыда. Человек не выбирал то, что с ним произошло, и ему не нужно стыдиться того, каким способом его психика пыталась с этим справиться. Если сегодня определённый сексуальный сценарий приносит удовольствие, происходит между взрослыми людьми по взаимному согласию и не причиняет страдания, задача анализа вряд ли состоит в том, чтобы отнять у человека этот способ получать удовольствие.
Понимание собственной сексуальности даёт человеку больше свободы: то, что раньше просто управляло им, постепенно становится тем, о чём он может думать, что может выбирать и от чего при желании может отказаться.
И здесь повторение перестаёт выглядеть только как возвращение в прошлое. Иногда человек действительно снова приходит в похожую точку, но теперь у него больше возможностей, чем было тогда. Он уже не тот ребёнок, который не понимал происходящего и ничего не мог изменить, теперь у него есть выбор, собственное желание, возможность устанавливать границы и возможность сказать «нет».
Наверное, поэтому мне не очень близка идея, что терапия должна обязательно избавить человека от подобных сексуальных сценариев. Гораздо важнее, чтобы человек понимал, что с ним происходит, мог отличать собственное желание от принуждения и не был вынужден бесконечно повторять один и тот же сценарий только потому, что другого способа переживать близость у него пока нет.
Однако я вижу главную проблему в другом. Отношения с порядочным и надёжным мужчиной могут восприниматься как неподходящие, поскольку в нём нет той агрессии, которая необходима в сексуальности, и тогда он постепенно оказывается в зоне хороших друзей. Чего нельзя сказать о другом, более агрессивном мужчине, с которым возникает сексуальное возбуждение, но уже начинает не хватать нежности в повседневной жизни, а рядом с ним может не возникать ощущения безопасности. В результате это может выглядеть как замкнутый круг: с одним мужчиной безопасно, но не возникает сексуального желания, с другим появляется желание, но исчезает безопасность. Я думаю, что психоанализ способен постепенно соединить эти две части, чтобы нежность, безопасность и сексуальное возбуждение перестали требовать разных людей.
