Что мы знаем о себе
В психоаналитической диагностике существует понятие интеграции идентичности — способности удерживать относительно целостное представление о себе и других людях, видеть одновременно хорошие и неприятные качества, выдерживать противоречия, не превращать другого после разочарования из прекрасного в ужасного.
Но даже хорошо интегрированное Я не имеет опыта ситуаций, в которых никогда не находилось.
Я могу считать себя смелым, пока мне ничто всерьёз не угрожало. Могу считать себя независимым, пока не встретил авторитет, которому захотелось подчиниться. Могу быть уверен в собственной порядочности, пока соблюдение принципов ничего мне не стоит.
Мы можем хорошо знать себя в знакомых обстоятельствах. Но мы ещё не знаем, каким окажется тот же человек в ситуации, которой в его жизни никогда не было.
Именно поэтому я до сих пор люблю социальную психологию. С неё когда-то начался мой интерес к психологии вообще, а несколько известных экспериментов очень наглядно показывают разрыв между представлением человека о себе и его поведением в реальной ситуации.
«Третья волна»
В 1967 году американский учитель истории Рон Джонс рассказывал школьникам о нацистской Германии. Ученикам было трудно понять, каким образом обычные немцы могли принимать происходившее вокруг них и подчиняться режиму.
Джонс решил создать в классе собственное движение.
Он ввёл дисциплину, правила поведения, особое приветствие, лозунги и членские карточки. Движение получило название «Третья волна». За несколько дней к нему присоединились ученики из других классов. Джонс назначил нескольких школьников сообщать ему о нарушениях, после чего доносить начали и те, кого он об этом не просил.
Сопротивление тоже было. Несколько учениц отнеслись к происходящему критически и рассказали родителям. Большинство продолжало участвовать.
Вот что меня здесь интересует. Эти школьники изучали нацизм и осуждали его. Если бы за неделю до происходящего каждого из них спросили, способен ли он вступить в авторитарную организацию, салютовать, следить за одноклассниками и сообщать учителю о нарушителях, многие ответили бы: конечно, нет.
Я уже писал о фрейдовской «Психологии масс и анализе Я». Фрейд описывал, насколько сильно меняется человек внутри массы, какую роль играют идентификация, принадлежность к группе и фигура лидера. В «Третьей волне» эти процессы можно наблюдать почти в ускоренной съёмке: обычный школьный класс за несколько дней приобретает лидера, символы принадлежности, дисциплину и внутренний контроль.
Сам Джонс впоследствии признавал, что происходящее начало захватывать и его. Человек, который придумал ситуацию и знал о её искусственности, тоже оказался внутри неё.
Милгрэм: «Я бы остановился»
Ещё сильнее этот вопрос звучит в экспериментах Стэнли Милгрэма с подчинением авторитету.
Участник считал, что участвует в исследовании обучения и памяти. За неправильные ответы другого человека он должен был увеличивать напряжение электрического разряда. Настоящего удара током не было, но испытуемый этого не знал.
Напряжение росло. «Ученик» протестовал, требовал остановиться, кричал, жаловался на сердце, а затем переставал отвечать. Рядом сидел экспериментатор и спокойно требовал продолжать.
В первой опубликованной серии Милгрэма 65 процентов участников дошли до максимальной отметки в 450 вольт.
Это были обычные люди.
«Я бы так не сделал».
Возможно. Но откуда я это знаю?
Читая Милгрэма, я уже знаю правильный ответ. Передо мной нет лаборатории Йельского университета, экспериментатора, который говорит продолжать, человека, кричащего за стеной. Я нахожусь в безопасности и представляю, каким человеком был бы там.
Есть старая фраза о том, что великий полководец может всю жизнь прожить садовником, если ему никогда не случится попасть на войну. Я не уверен в её авторстве, но сама мысль мне близка.
Некоторые части человека проявляются только тогда, когда для них возникают условия.
Зимбардо и сила роли
Третий известный пример — Стэнфордский тюремный эксперимент Филипа Зимбардо.
Добровольцев распределили на «заключённых» и «охранников». Исследование стало знаменитым из-за того, насколько быстро часть участников вошла в свои роли и насколько жестоким стало поведение некоторых «охранников».
Сегодня к эксперименту Зимбардо есть серьёзные методологические претензии. Известно, что охранники получали инструкции, исследователи влияли на ситуацию, а сами участники вели себя по-разному. Поэтому простой вывод «дай человеку власть — и он станет садистом» из этого исследования делать нельзя.
Мне интереснее другое: сама роль меняет пространство возможного поведения.
Начальник, подчинённый, врач, заключённый, охранник, член избранной группы — вместе с ролью человек получает набор разрешений и ожиданий. Иногда она позволяет ему делать то, чего он не позволил бы себе от собственного имени.
В одной из своих статей о тирании я писал о другой интересной идее: иногда сначала возникает вакантное место тирана, а затем находится человек, способный его занять.
Что произойдёт со мной, если однажды это место предложат мне?
Мы знаем себя или своё представление о себе?
Я не думаю, что наше незнание себя можно объяснить только бессознательным. Есть ещё непрожитое.
Я могу анализировать свою агрессию, зависимость от авторитета, страх отвержения, отношение к власти. Но фантазия о ситуации и сама ситуация — разные вещи.
Когда пациент говорит мне: «Я точно уйду» или «Я никогда этого не сделаю», я слышу его сегодняшнее представление о себе. Может быть, он действительно не сделает. Узнать это окончательно можно только тогда, когда появится сама ситуация.
То же касается других людей. Мы знаем, как наш коллега работает, как друг ведёт себя с нами, каким оказывается близкий человек в привычной жизни. Но мы не знаем, как тот же человек поведёт себя, получив власть, оказавшись под угрозой или столкнувшись с необходимостью выбирать между собственной безопасностью и безопасностью другого.
Наверное, поэтому у людей, вместе прошедших войну или другую ситуацию с реальным риском для жизни, может возникать особое доверие. Человек уже видел, что другой делает, когда страшно по-настоящему. Фраза «он меня не бросит» в таком случае опирается на пережитый опыт.
Что можно увидеть в кабинете аналитика
Кабинет психоаналитика интересен мне тем, что создаёт особые условия, в которых постепенно проявляется то, чего человек раньше за собой не замечал.
Конечно, анализ не скажет, как пациент поведёт себя на войне или в эксперименте Милгрэма. Я вообще не уверен, что можно на сто процентов узнать, «какой человек на самом деле». Тут анализанд подобен Сизифу, чей процесс бесконечен.
Но можно приблизиться.
Для этого существует сеттинг: время, продолжительность встречи, кабинет, регулярность, оплата, правила отмены. Внутри устойчивой рамки становится заметно, как человек на неё реагирует.
Кто-то переживает любое правило как давление. Кто-то старается стать идеальным пациентом. Кто-то постоянно ищет исключительного отношения. Другой злится, но не позволяет себе сказать об этом. Кто-то ждёт от аналитика решения и постепенно передаёт ему ответственность за собственную жизнь.
Тогда мне интересно: где остальные чувства? Где раздражение? Где несогласие? Почему их нельзя показать здесь?
Один человек всю жизнь не позволяет себе проявлять агрессию, другой — любовь, третий боится собственной зависимости. Он может считать это своим характером, пока отношения не создадут условия, в которых обнаружится что-то ещё.
Когда представление становится реалистичнее
У меня самого несколько раз был похожий опыт в группах.
Если я входил в группу с ощущением: «Ну понятно, я здесь самый-самый», со временем выяснялось, что люди вокруг гораздо интереснее моей первоначальной оценки. Группа становилась лучше, а моё место в ней — менее исключительным.
Бывало наоборот. Сначала: «Какие здесь все сильные специалисты». Потом появляются раздражение, разочарование, чужие ограничения, собственные ограничения. Они уже не такие прекрасные, а я не так плох на их фоне.
Для меня это близко к интеграции.
Другой постепенно перестаёт быть великолепным или ужасным и становится человеком, в котором одновременно помещается разное. То же происходит с представлением о себе.
В результате я знаю о себе больше, но становлюсь для самого себя менее однозначным.
«Я бы никогда»
После Милгрэма, «Третьей волны» и других экспериментов социальной психологии я осторожно отношусь к этой фразе.
«Я бы сразу понял».
«Я бы ушёл».
«Я бы заступился».
Возможно.
Только мы этого пока не знаем.
Почему один человек подчиняется авторитету Милгрэма до конца, а другой прекращает эксперимент? Почему одни школьники Джонса приняли «Третью волну», а другие сопротивлялись? Почему один человек, получив власть, использует её одним образом, а другой — совершенно иначе?
Вот здесь социальная психология снова приводит меня к психоанализу.
Обстоятельства встречаются с конкретным человеком, у которого уже есть собственная история отношений с властью, зависимостью, агрессией, стыдом, принадлежностью и одиночеством.
Поэтому вопрос «какой я человек?» для меня не исчерпывает проблему.
Каким человеком я могу оказаться в обстоятельствах, в которых ещё никогда не был?
И одна из задач анализа — узнать хотя бы часть ответа раньше, чем жизнь создаст эти обстоятельства сама.